Он не сразу посмотрел на лицо Киры. Сначала взгляд его упал на плащ — тёмный, влажный, дорожный. Затем — на обувь: стоптанные сапоги, размякшие от сырости, потемневшие от пыли и грязи. В этом внимании читалось что-то большее, чем обычное любопытство: тревога, раздражение, подозрение, будто каждое пятно, каждая складка могли сказать о ней больше, чем слова. Только потом он поднял глаза чуть выше — и встретился с её взглядом.
— Это что за вид? — хрипло спросил он, не поднимаясь. — Ты куда собралась, княгиня? Ночь же.
Она чуть двинулась вперёд, шаг — и половица тихо хрустнула под ногой.
— С тобой поговорить, — ответила она ровно. — В таком виде. Как есть.
Он фыркнул, откинулся на спинку лавки, залпом допил и поставил кубок так, что тот громко ударился о стол.
— С тобой поговорить можно и без плаща, — провёл рукой по лицу. — Сними. Я не слепой, вижу, что это не просто так.
— Не сниму, — спокойно сказала она. — Мне так надо.
— Тебе «надо», — передразнил он, ухмыляясь в одну сторону. — Ты много чего себе надумала, вижу.
Он прищурился.
— Узел что? К брату идёшь? Или к этим… новым своим попам?
— Узел — мои вещи, — она не поддалась на тон. — Столько, сколько унесу сама.
Он замолчал — на миг, который показался длиннее, чем все их прежние разговоры. Пауза была густой, тревожной, будто воздух в комнате стал плотнее, а время замедлило свой ход. Сидя у стола, Владимир не шевелился, только медленно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, будто этот вдох мог отрезвить его лучше всякой воды.
В тишине ясно слышно было, как потрескивает в очаге уголь, иногда выстреливая искрами — коротко, злобно, словно отзываясь на каждое внутреннее напряжение хозяина. В эту паузу было слышно даже, как на улице, в глубине двора, лает собака, как по стенам скребётся ночной ветер. И ещё — как Владимир сам, постепенно, тяжело, словно с трудом, втягивает воздух в грудь, будто только сейчас начинает по-настоящему просыпаться из-под тяжёлого слоя пьянства и усталости.
Глаза его чуть прищурились, зрачки сжались, взгляд стал яснее — всё ещё мутный, но уже более цепкий, опасный, внимательный. Он смотрел на неё и молчал, в каждом вдохе — попытка понять, сколько в ней решимости, сколько упрямства, и зачем этот плащ, этот узелок, эти чужие шаги в его доме. Молчание давило, вытесняло из комнаты всё лишнее, оставляя только их двоих, только этот взгляд, только раскалённое железо обид и не высказанных слов.
— Повтори, — медленно сказал Владимир. — Я, видно, ослышался.
— Узел — мои вещи, — спокойно повторила она. — Столько, сколько унесу сама.
— Куда унесёшь? — голос сел, стал глухим.
— Если кровь прольётся, — она не ответила прямо, — тогда уйду. С сыном.
— Какой ещё… — он осёкся. — Ты мне угрожаешь, да? Ты мне… Ты понимаешь, что говоришь?
Она подошла ближе, так, чтобы видеть его лицо, и остановилась у края стола.
— Я говорю просто, — тихо сказала Кира. — Если завтра или послезавтра на этом холме опять потечёт человеческая кровь. Не в бою. Не на стене. На капище. Если ты ещё раз отдашь людей под нож — рабов, пленников, кого угодно — я уйду. Не одна.
Он поднялся резко, лавка заскрежетала по полу.
— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он, глядя сверху вниз. — Ты княгиня. Ты — моя. Сын — мой. Ты… ты вообще понимаешь, где живёшь? Это не твой… — он махнул рукой, не находя слова, — не твой прежний мир. Здесь так всегда было. Так должно быть. Князь отвечает за род, за землю, за богов.
— «Всегда» — это удобное слово, — отозвалась она. — Им можно прикрыть всё, что угодно.
— Перестань умничать, — резко оборвал он. — Я сегодня полдня слушал умных. Этих старых псов в белых рубахах, этих купцов, воев. Теперь ты решила добить?
— Я не добиваю, — она чуть качнула головой. — Я просто ставлю условие.
— Условие. Она мне условие ставит.
Он шагнул ближе, запах мёда, пота и дыма ударил в лицо.
— Ты забыла, кто здесь условие ставит?
— Нет, — ответила она. — Помню очень хорошо.
Она коротко взглянула ему в глаза.
— Помню плеть. Помню, как ты ломал мне нос. Помню, как Братислав стоял в дверях и кричал, чтобы ты перестал.
— Не начинай…
— Ты хочешь, чтобы я забыла? — её голос остался ровным. — Я не забуду. И не прощу. Но я молчала. Я осталась. Жила с тобой под одной крышей. Потому что думала: ну ладно, это моя кожа, мой нос, мои кости. Мне больно, не ему.
— Я был пьян, — глухо сказал он. — И ты меня довела. Ты сама…
— Да, — кивнула она. — Ты был пьян. Ты был злой. Ты был князь. Всё как обычно. Но сейчас речь не обо мне.
— А о ком, по-твоему? — вскинулся он. — Ты сейчас угрожаешь мне моим сыном. Называй своими словами.
— О тех, кого вы тащите на холм, — спокойно сказала Кира. — О мальчике, у которого сегодня забрали отца. О людях, что стоят внизу и боятся дышать. О том, что ты уже перешёл черту. И ещё о Братиславе.
— О нём-то что? — Владимир нахмурился. — Он будет князь. Он должен видеть, как держат власть.
— Он уже видит, — тихо сказала она. — Сегодня он пришёл и сказал мне: «Отец прав. Богам нужна кровь».
— Это ты слышишь? Это твой голос у него во рту. Не мой.
Владимир шумно выдохнул, отвернулся, прошёл к столу, налил себе ещё, разлил половину мимо.
— Парень должен понимать, где живёт, — буркнул он. — Не будешь ты из него кагана милосердия делать. Жизнь сама…
— Жизнь научит, — перебила она. — Война научит. Осада научит. Люди умирали и будут умирать. Но ты сейчас не на поле. Ты не мечом бьёшь, а жребий кидаешь, как старый волхв.
— Это обряд, — он резко поставил кувшин. — Обряд рода. Ты чужая, ещё и через три года чужая будешь, сколько ни живи. Ты не понимаешь.
— Я как раз понимаю, — спокойно ответила Кира. — Я видела, как вы тянули жребий. Я стояла в тереме и слышала, как кричал мальчик. Я знаю, что такое «обряд». Это когда удобно спрятать свою трусость за богами.
Он рванулся к ней, ладони легли на край стола.
— Какая трусость?! — заорал он, голос сорвался. — Ты хоть раз… ты была когда-нибудь на месте, где надо выбирать, кто умрёт за остальных? Ты была? Я там был! Я каждый поход там! Я решаю, кого посылать вперёд, кого оставлять в тылу, кто зимой сдохнет с голоду, потому что хлеба мало! И мне ещё скажут, что я трус, потому что жребий тяну!
— Вот именно, — сказала Кира. — Ты привык выбирать, кто умрёт. Тебе уже кажется, что это нормально.
— Но на холме сегодня не было боя. Там не было ни стены, ни врага. Только ты, жрецы и связанный человек. Это не война. Это мясо.
— Хватит, — выдавил он. — Я не собираюсь оправдываться перед тобой за Перуна. Перед бабой.
Она усмехнулась, но без радости.
— Перед «бабой» ты сейчас, может быть, последний раз оправдываешься, — сказала она. — Других у тебя не осталось. Те, что в белых рубахах, тебе в глаза врут. Дружина молчит, пока ты им платишь. Народ молчит, потому что боится. Только у меня ещё остался язык, который говорит тебе правду.
— Твоя правда никому не нужна, — сдавленно сказал он. — Ни богам, ни дружине. Мне…
Владимир запнулся.
— Мне сейчас нужна только сила. Киев после поражения шепчет, смеётся в кулак, говорит, что князь ослаб. Мне надо показать, что я не ослаб. Что боги со мной.
— И для этого ты режешь людей, как скот, — сухо сказала Кира. — Понимаю.
— Я не могу это изменить. Я не дружина. Я не воевода. Я не жрец. Я одна.
— Тогда заткнись, — резко бросил он. — Живи себе в светлице, лечи своих больных, если тебе легче. Но не лезь туда, где решают.
— Вот тут ты ошибаешься, — тихо сказала она. — Я туда не лезу. Я оттуда ухожу.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы я говорила прямо, — кивнула она. — Говорю.
Кира медленно подошла ближе — осторожно, как будто ступала по льду, который вот-вот треснет. Она не смотрела на Владимира, только на стол: застывший мёд, пятна жира, поблёскивающие кости, перевёрнутая миска. Лёгким движением — будто сбрасывала груз не только с плеч, но и с души — она опустила свой узелок на самый край стола, напротив его руки.
