Узелок был маленький, сшитый из старой холщовой ткани, по краям — потёртые швы, кое-где уже разлохмаченные нитки. Из-под плотного завязывания выглядывал край запасной рубахи — грубая, выстиранная, чуть пожелтевшая, но аккуратно свёрнутая в тугой ком. Плащ лежал сверху, тяжёлый, промокший, на подоле — пятна сырости и следы дорожной пыли. Всё это было до обидного простым, до боли знакомым: вещи, которые не берут в дорогу просто так, не собирают из прихоти.
Владимир видел всё — каждый шов, каждую складку, каждый тёмный след на ткани. Его взгляд становился всё внимательнее, тяжелее, будто эти вещи могли рассказать о ней больше, чем любые слова: когда она собрала их, почему — и куда она теперь собирается уйти, не спросив, не предупредив.
В комнате снова стало тихо. Только щёлкал в углу очаг, только за дверью скользил сквозняк, а между двумя людьми на одном столе лежал узелок — малый, но весомый, как последнее решение.
— Если кровь на капище будет продолжаться, меня здесь не будет. И Братислава тоже.
— Ты его не заберёшь, — процедил он. — Даже не мечтай.
— Заберу, — просто ответила она. — Потому что он — не идол. Он живой. И пока он живой, у него есть выбор. Ты хочешь, чтобы его выбором был нож и костёр. Я хочу, чтобы он хотя бы знал, что можно жить иначе.
— Куда ты с ним уйдёшь? — спросил он, почти спокойно. — Ты думаешь, я не найду? Думаешь, ты мне не нужна, да? Что я скажу дружине? Народу? Князь не смог удержать свою бабу и сына? Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись?
— Смеяться будут всё равно, — сказала она. — И уже смеются.
Она чуть склонила голову.
— Не надо думать, что ты держишь всех. Ты держишь страх. А страх — плохая верёвка. Она рвётся.
— Говори по делу, — раздражённо бросил он. — Где ты возьмёшь людей, что тебя укроют? Тебе кажется, тебя кто-то ждёт?
Он усмехнулся.
— Эти твои христиане? Они тебе что пообещали? Рай?
— Никто мне ничего не обещал, — спокойно ответила Кира. — Они сами едва живы. Но у них есть одно, чего нет здесь. Слово «нельзя».
— У нас тоже есть «нельзя», — огрызнулся он. — Нельзя предавать, нельзя бежать с поля…
— У вас нет «нельзя убивать невиновных», — перебила она. — И «нельзя бить тех, кто слабее».
— Ты опять про себя, — тихо сказал он.
— Я — часть этого, — ответила она. — Но сейчас главное — не я.
Она подняла взгляд прямо на него.
— Слушай внимательно. Я скажу один раз. Если ты ещё хоть раз отдашь человека на капище, я уйду с сыном. Не через неделю, не через год. В ту же ночь. Я не буду кричать под окнами, не буду устраивать сцен. Просто исчезну. И ты меня не найдёшь.
Он усмехнулся, но глаза у него дёрнулись.
— Громко говоришь.
— Я говорю тихо, — поправила она. — Просто ты не хочешь слышать.
— Куда ты денешься, княгиня? — повторил он. — Ты сама не знаешь дороги. Тебя первая же стража…
— Думаешь, я три года здесь только за пологом сидела? — она чуть качнула головой. — Я знаю, как выйти из терема ночью. Я знаю, у кого в Подоле хранятся деньги. Я знаю, кто ненавидит тебя достаточно, чтобы рискнуть помочь мне.
— Ты мне угрожаешь чужой помощью? Предательницей хочешь выглядеть?
— Я уже выгляжу как предательница, — спокойно сказала она. — В твоих глазах — давно.
Она прищурилась.
— Только ты забываешь, что я тебя тоже видела. Другого.
— Какого ещё «другого»?
— Я — та, кто помнит тебя шестнадцатилетним, — сказала Кира тихо. — Мальчишкой, который боялся крови, но всё равно шёл вперёд, потому что некому было. Который ночью сидел со мной у костра и говорил, что людей жалко больше, чем коней.
Она выдохнула.
— Этой женщины завтра не станет.
— Что за бред…
— Не бред, — перебила она. — Я тобой восхищалась. Верила. Искала оправдания каждому удару, каждому приказу. Думала: ну он же… он же тот, прежний. Просто заблудился.
Она коротко усмехнулась.
— Хватит. Я больше не буду искать убежища в тебе. Я буду искать его в том, что не режет людей на холме.
— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я сплю спокойно после этого?
— Мне всё равно, — честно сказала она. — Правда. Мне все эти годы было не всё равно. Я слушала, как ты шепчешься с богами в темноте, как плачешь, когда думаешь, что никто не слышит.
Кира чуть опустила глаза.
— Но это твой выбор. Ты в него залез сам. Меня туда больше не тянет.
— И что, ты уже сейчас уйдёшь? Прямо этой ночью?
— Нет, — покачала она головой. — Ещё нет.
— Я пришла предупредить. Чтобы ты потом не говорил, что не знал.
— А если я прикажу стражникам не выпускать тебя из терема? — спросил он. — Или запру в светлице, как когда-то.
— Попробуй, — спокойно ответила она. — Только учти: чем больше ты меня запираешь, тем больше Братислав смотрит на тебя не как на отца, а как на палача.
— Я не буду ему говорить ни слова. Он сам видит.
— Братислав, Братислав… — пробормотал он. — Ты всё им прикрываешься. Сыном.
— Я им не прикрываюсь, — ответила она. — Я им живу.
Он опустился обратно на лавку, тяжело, словно ноги перестали держать.
— А если я остановлюсь? — вдруг глухо спросил он, глядя в стол. — Если… ну… если я скажу этим старым, чтобы убирали свои ножи. Ты тогда останешься?
— Я не вернулась, — тихо сказала Кира. — Потому что я уже здесь.
Она подошла ближе, остановилась напротив него.
— Но если ты остановишься — я не уйду. Не сразу. Я не обещаю, что забуду. Не обещаю, что снова поверю. Но я перестану собирать узлы.
— Ты думаешь, это я один решаю? — прошептал он. — Думаешь, я скажу «нет», и они разбегутся? Жрецы, дружина… Они же сами этого требуют. Они шепчут: «Надо кровь, княже, иначе нас сожрут». Я уже… я уже не знаю, где я, а где они.
— Если ты не решаешь — скажи честно, — ответила она. — Скажи: «Я не правлю. Я кукла». Тогда мне будет проще уйти.
— Я не кукла, — зло сказал он.
— Значит, решаешь ты, — спокойно заключила Кира. — И ответственность на тебе. А не на Перуне, не на волхвах, не на народе.
— Ты меня в угол загнала, — хрипло произнёс он. — Либо режь, либо будь трусом.
— Это твои слова, — тихо сказала она. — У меня другие. Либо режь — либо остановись до того, как тебе придётся резать своих.
— Ты намекаешь…
— Я ничего не намекаю, — перебила Кира. — Я тебе говорю прямо: если ты сейчас не остановишься на чужих, придёт день, когда тебе принесут своих. И ты уже не увидишь разницы.
— Уходи, — глухо сказал он наконец. — Из покоев. Сейчас. Пока я…
— Пока я не сказал того, о чём пожалею.
— Я и так уйду, — тихо ответила она. — Но ты запомни. Не меня. Слова.
— Я всё помню, — устало сказал он. — И плеть. И крик мальчишки. И твой нос. И…
— И то, как ты тогда…
Он резко оборвал начатую было фразу — не договорил, не выкрикнул, даже не закончил движение губами. Воздух будто застыл между ними, напряжённый, тяжёлый, готовый в любой миг взорваться новым спором или криком. Владимир замолк, глаза его метнулись к узелку, к плащу, к её рукам, и он сам будто съёжился, склонился над столом чуть ниже, подальше от света, от неё, от всяких объяснений.
Кира, молча, не опуская взгляда, взяла свой узелок обратно со стола. Пальцы сжали ткань крепко, до побелевших костяшек. Она приподняла его на локоть, держа чуть впереди себя, как щит, как последнее своё имущество, за которое ещё можно держаться.
Ткань была тёплой, ещё хранила её запах, но сейчас это уже не имело значения: вещи были нужны не для жизни, а чтобы не остаться совсем ни с чем. Она стояла прямо, и этот её жест — быстрый, точный, твёрдый — не оставлял места для просьб или уговоров.
Владимир не двигался, только глаза его следили за ней, как за тенью, которая в любой момент может исчезнуть совсем. В комнате снова стало тихо, только сквозняк лениво колыхал занавеску на окне, и весь дом казался настороженным, сжавшимся вместе с ними в этом небольшом пространстве у стола, где решалась их жизнь.
