Но и без того тишина была такой плотной, что казалась живой — она стелилась между людьми, пробиралась под рёбра, давила на виски. В этой тишине слышалось всё: скрип чьих-то зубов, сбивчивое дыхание, слабый кашель, который тут же кто-то зажимал кулаком. Никто не смел говорить. Даже дети молчали — зажаты между взрослыми, с испуганными, вытаращенными глазами.
Тишина была вязкая, густая, будто кто-то вылил в воздух ведро дёгтя, и теперь слова не пройдут сквозь неё. Только гулкое биение сердец, да стук чьей-то каблуки по камню, едва заметный, да тяжелый, будто удары по барабану под землёй.
Жрецы стояли в белых рубахах у самого подножия Перуна — огромного, выдолбленного из свежего дуба. Их одежды были уже не белыми, а скорее серыми, засижены копотью и пеплом, снизу промокли, местами прилипли к ногам. Лица их были замкнуты, словно вырезаны из того же дерева, что и идол. Они почти не двигались, только иногда переглядывались быстрыми, острыми взглядами.
Один из жрецов — старший, с широкой полосой пепла на лбу, — поднял тяжёлый посох и вдруг, без предупреждения, с силой ударил им по большому валуну у подножия. Звук резанул по холму остро, звонко, будто лопнула натянутая струна. В этом звуке было что-то решающее, бесповоротное — он пронёсся по толпе, как холодная волна.
Несколько женщин в середине толпы не выдержали, всхлипнули, одна прижала ладонь ко рту, другая — ребёнка к груди. Вокруг них сразу посыпались шипящие взгляды — тихо, но злобно, словно даже страх тут был на виду, и его нужно было прятать, чтобы не стать следующей жертвой.
Жрецы молчали. Только в их глазах плескалась хищная, тёмная, неумолимая решимость, и ни один звук, кроме их воли, уже не имел силы на этом холме.
— Народ! — старший жрец вытянул шею, голос у него сорвался от фанатизма. — Народ киевский, свидетели гнева богов! Сегодня…
Он запнулся, будто наслаждаясь моментом.
— …сегодня Перун требует крови!
Толпа дрогнула. Кто-то в задних рядах прошептал:
— Опять… Господи, опять…
— Молчи, дурень, — рявкнул другой. — Бога гневишь!
Сбоку, по узкой тропе между толпой и жертвенным камнем, двое варягов медленно тащили связанного Феодора. Он старался идти сам — голову держал прямо, шагал, как мог, но ноги его то и дело подгибались, сапоги скользили по утоптанной, сырой земле. Варяги крепко держали его под локти, больше удерживали, чем вели, словно боялись, что тот рухнет прямо на месте. Лица у них были каменными, в глазах — ни злости, ни жалости, только усталое, глухое напряжение.
Феодор был бледен, губы плотно сжаты, щеки ввалились. На шее грубая верёвка, руки скручены за спиной, рубаха сбилась на плечах, на коленях — пятна земли. На виске синяк, в глазах — отчаяние, какое бывает только у тех, кто до последнего не верит, что вот так и закончится всё.
Рядом с ним, чуть в стороне, шел Иоанн — мальчик лет двенадцати, худой, светловолосый, в грязной короткой рубашке. Лицо его было белое, как мел, губы дрожали, пальцы мял рукав рубахи, не зная, куда деть руки. Он ступал осторожно, цепляясь взглядом за ноги Феодора, будто всё ещё надеялся, что тот каким-то чудом повернёт назад, вырвется, исчезнет в толпе.
Взгляд мальчика был затравленным, широким, глаза налились слезами, которые он не смел вытереть. За спиной кто-то прошипел его имя, кто-то коротко схватил за плечо, но он даже не оглянулся — только втянул голову в плечи, будто хотел стать ещё меньше, исчезнуть.
Толпа расступалась перед ними нехотя — сдавленно, безмолвно, оставляя узкий коридор к подножию идола, где уже ждали жрецы. Дым бил в лицо, волосы у Иоанна прилипли ко лбу, рубаха стала сырой, кожа покрылась липким потом. И по всему холму, по всему городу неслось глухое, вязкое ожидание, в котором каждый понимал: сейчас решается не только чужая судьба, но и своя собственная.
— Отпустите… — тихо говорил он варягам. — Отпустите… я сам…
— Иди, — один подтолкнул его, но не грубо, скорее из жалости. — Иди, малец.
Мальчик едва удержался на ногах.
— Это что, его сын? — кто-то в толпе ткнул пальцем.
— Да. Оба.
— Как… как можно-то… пацан же…
— Это жребий! — отрезал жрец, услышав ропот. — Жребий! Никто не выше воли Перуна!
Толпа, однако, зашевелилась. Люди переглядывались, кто-то начал тихо бубнить:
— Не, ну мальца-то… мальца зачем…
— Заткнись, хочешь самому туда? — сосед дёрнул его за рукав.
Жрецы подняли ножи. Один из них, самый молодой, кричал так громко, что голос у него срывался:
— Князь велел! Князь сказал — боги гневаются! Только кровью смыть!
И тут кто-то заметил движение на тропе, и шум пошёл волной:
— Идёт!
— Князь! Князь идёт!
— Владимир!
Толпа дрогнула и почти инстинктивно расступилась, словно живая ткань, в которой кто-то резко провёл ножом. Люди отступали молча, с опущенными глазами, пряча лица в складках одежды или за спинами соседей. В этом движении не было ни храбрости, ни желания помочь — только глубокий, древний страх перед тем, кто сейчас поднимается выше всех.
Владимир шёл по склону один, без свиты, без дружинников за плечами. На поясе висел меч — тёмный, с потёртой рукоятью, запачканной, как и сама его рубаха. Ткань была помята, рукава закатаны, на груди тёмные разводы пота и сырости. Лицо небритое, упрямо сжатое, глаза налились красным, будто он не спал ни минуты этой ночью — и все вопросы, все тревоги, все слёзы остались где-то в темноте, растворились в дыму.
Он шёл медленно, шаг его был тяжёлым, но неуклонным. Люди раздвигались перед ним, избегая встречаться взглядом, будто опасаясь, что любое его слово или жест могут обернуться бедой.
Как только Владимир ступил на плоскую вершину, старший жрец выпрямился, вскинул руки к небу и вдруг заорал — голос его был хриплым, ломающимся, но в нём звучала сила:
— Князь! Перун ждёт крови! Мы готовы! Мы — служим богам!
Но Владимир вдруг поднял руку — резко, рубяще, будто отсёк этим жестом не только крик жреца, но и весь гул толпы. Пальцы его были напряжены, рука чуть дрожала, в движении не было ни просьбы, ни покорности — только жёсткое, безапелляционное требование тишины.
В этот миг замолкло всё: и хриплый голос жреца, и детский всхлип в толпе, и глухой ропот, и даже шорох ног по траве. Даже дым, казалось, остановился, затрепетал, не решаясь плыть дальше.
Глаза Владимира сузились, взгляд был тяжёлым, неотрывным, острым, как лезвие меча. Он стоял на вершине холма, плечи выпрямлены, подбородок чуть поднят — и всем своим видом давал понять: сейчас здесь власть не у ритуала, не у жрецов, не у слепого страха, а у того, кто встал выше других и не боится ни слова, ни ножа, ни молвы.
Тишина навалилась так плотно, что слышно стало, как по лицам стекал пот, как где-то на отшибе кто-то уронил на землю деревянную ложку. Всё застыло в ожидании — ни один взгляд не поднимался выше его плеч, ни одна рука не шевельнулась.
В этот миг каждый на холме почувствовал: судьба повернулась в какую-то другую сторону.
— Не трогать, — сказал он.
Голос Владимира прозвучал хрипло, не громко — будто он выдавил слова из горла, где долго застревал крик. Но услышали все, даже те, кто стоял дальше всех, даже те, кто спрятался за чужими спинами или склонил голову в траву. Слова шли тяжело, каждое отдавалось в груди, резало тишину, как остриё ножа.
Жрец, ещё мгновение назад грозный, с вытянутой к небу рукой, растерянно моргнул. В глазах его мелькнуло непонимание — будто не сразу поверил, что осмелились остановить, что в этот раз всё не по их слову. Рука с посохом замерла в воздухе, плечи чуть сгорбились, он качнулся вперёд, будто хотел сказать что-то в ответ, но язык запутался.
Толпа за его спиной тоже не сразу поняла, что происходит: кто-то шумно втянул воздух, кто-то замер с открытым ртом, у женщины в первом ряду задрожала губа. Огонь в жертвеннике треснул громче, клубы дыма дернулись вверх, срезая солнце над холмом.
Но Владимир стоял неподвижно, только глаза его метали короткие, тяжёлые взгляды — в них было всё: усталость, решимость, злость и та устойчивая твердость, которая не терпела возражений.
