— Как… как не трогать? Жребий пал! Народ видел! Это знак! Это ваше же приказание было, князь!
— Я сказал — не трогать, — повторил Владимир. — Вяжите ножи. Жертв не будет.
Толпа втянула воздух разом, будто один огромный организм.
— Князь… — старший жрец шагнул ближе, голос стал почти молящим. — Перун взыщет! Перун требует! Мы должны…
— Должны? — Владимир резко повернул голову. — Вы должны слушать меня. Я сказал: боги сыты.
— Но… — жрец запнулся. — Но жертва…
— Хватит, — рявкнул князь так, что мальчик Иоанн вздрогнул. — Сегодня крови не будет. Всё.
Жрецы смотрели на него, как на помешанного.
— Князь… — осторожно сказал один. — Это… это не мы придумали. Народ видел. Если мы… отменим…
— Народ? — Владимир обвёл толпу взглядом. — Кто здесь хочет крови?
Толпа словно сжалась внутрь себя — притихла так резко, что тишина стала почти осязаемой. Кто-то судорожно выдохнул, кто-то замер с открытым ртом, но слов больше не было. Шепоты стихли, даже дети вдруг перестали ерзать, присели ниже, вжимаясь в ноги взрослых.
Несколько человек, что стояли ближе к жертвеннику, медленно, будто не желая привлекать к себе внимание, спрятали лица в воротники рубах и плащей. Одежда поднялась к глазам, закрывая чужие слёзы, страх или, наоборот, неожиданную злость. У мужчин на шее выступили вены, пальцы вцепились в края воротников так крепко, что побелели суставы.
Женщины — одна, другая — склонились над детьми, будто пытаясь заслонить их от происходящего, от громких голосов, от дыма, который щипал глаза. Рядом кто-то отвернулся, будто смотрел в сторону холма, но слышал каждое слово, каждое движение.
Дым стелился у самой земли, закручивался вокруг ног, поднимался с коленями, делал всю картину нереальной, как во сне. И в этой зыбкой, горячей тишине даже шаг по траве прозвучал бы как крик.
В этот момент всем стало ясно: теперь всё зависит только от того, кто стоит выше, на холме.
— Ну? — повторил он. — Кто хочет?
Молчание легло тяжёлым грузом, будто сам воздух встал, сгустился между людьми. Не слышно стало ни кашля, ни детского плача, ни треска сучьев под ногами — только этот общий, неподвижный страх, где каждый боялся выдать себя даже взглядом.
Только дым, густой и едкий, продолжал тянуться к небу, взвиваться в медленном вихре над жертвенником. Он медленно поднимался, стелился по склону, пробирался между голов, оседал на одежде и волосах. В этой полосе дыма солнце казалось бледным, почти прозрачным, и лица внизу теряли краски, превращались в маски, в тени.
Дым колол глаза, щипал горло, но никто не двинулся, никто не отступил. Молчание и дым спаялись воедино, соткав новый страх — густой, вязкий, как ночь, которая вот-вот опустится на этот холм.
— Всё, — сказал Владимир, уже тише. — Отведите их. Идите домой. Все.
Владимир коротко, властно махнул рукой варягам — жест был резким, не терпящим обсуждений. Варяги, едва поверив своей удаче, на миг замерли, потом поспешно схватили Феодора под локти, подняли, почти поволокли, а Иоанна взяли за плечо, подтолкнули, увлекая за собой прочь от жертвенника, от тяжелых, полных ненависти взглядов.
Феодор ступал, спотыкаясь, ноги у него подгибались, но он не сопротивлялся — лицо застыло в серой, выжженной пустоте. Иоанн пошёл послушно, но, оглянувшись на огромного Перуна, на горящий жертвенник, вдруг заплакал — тихо, как плачут дети, с дрожащими плечами, со сжатыми кулачками, когда слёзы сами текут по лицу и никакая сила не может их остановить. В этом плаче слышалось и облегчение, и испуг, и такое напряжение, что даже самые суровые варяги, ведя его, невольно сбавили шаг.
Толпа расступалась перед ними нехотя, кто-то обернулся, кто-то быстро перекрестился, кто-то прижал ладонь к груди. Но никто не выдохнул облегчённо — в воздухе по-прежнему висел глухой, ледяной страх, а в дыму дрожал нерастраченный ужас.
Жрецы остались стоять у подножия идола. Их белые одежды ещё больше потемнели в сизом мареве, лица были неподвижны, как камень, глаза горели мрачно, в их позах сквозило ожидание, недовольство, что-то почти затаённо-угрожающее. Они смотрели на Владимира не как на князя, а как на нарушителя, на того, кто осмелился отнять у них право диктовать волю богов.
В этот миг на холме стало так тихо, что слышно было, как по траве скользят чьи-то чужие шаги, как дым тяжело ложится на землю, а в груди у каждого свернулся маленький, тугой ком — из усталости, страха и чего-то нового, чего в этом городе ещё не было.
— Князь… это грех. Это…
— Грех? — Владимир повернулся к ним. — Грех — убивать ребёнка. Вы меня слышали?
Жрецы переглянулись. Но никто не ответил.
— Всё, — повторил князь. — Закрывайте капище. До вечера не будет ни огней, ни песен. Всё.
Он спустился с холма медленно, не оборачиваясь, плечи расправлены, шаг тяжёлый, почти упрямый. На мгновение показалось, что он не слышит ни голосов за спиной, ни треска сучьев под ногами, ни шороха, с которым толпа расступалась ему навстречу. Глаза были опущены, лицо суровое, губы сжаты в тонкую линию. Рубаха прилипла к спине, по шее стекал пот — то ли от жары, то ли от напряжения последних минут.
Позади, на холме, толпа наконец дрогнула — люди начали расходиться. Сначала медленно, осторожно, словно боялись потревожить что-то невидимое. Потом — быстрее, с шумом, с тяжёлым вздохом облегчения, в котором слышался и страх, и истощение. Кто-то схватил ребёнка на руки, кто-то толкал соседа в бок, шептал в спину, уводя подальше от идола. Женщины тащили за рукава плачущих мальчишек, мужчины бросали на жрецов исподлобья тяжёлые взгляды.
На лицах читалось всё: и благодарность, и тревога, и неуверенность в завтрашнем дне. Сухие, сгорбленные, уставшие, люди шли с холма, перешёптывались, сжимали кулаки или прятали руки в рукава, боясь встретиться взглядом с кем-то из жрецов.
Жрецы стояли наверху, тёмные, как вороны, молчаливые, — смотрели вслед уходящим, ни на миг не теряя своей прямой, вытянутой осанки.
Дым всё ещё тянулся по ветру, но теперь уже не поднимался к небу — ложился на землю, заползал в дома, пробирался в самые тёмные углы города.
— Он что, против богов пошёл?
— Глупость какая…
— А может, правильно сказал… ребёнка ведь…
— Молчи! Кто услышит — будешь следующей жертвой!
В тереме, когда весть наконец дошла до Киры, она всё ещё сидела у того же окна, на том же жёстком, продавленном стуле. За стеклом дым уже начал рассеиваться, по воздуху стелился слабый запах золы, но тревога никуда не ушла. Руки у неё были сложены на коленях, пальцы невольно перебирали подол рубахи — то сжимались, то разжимались, и только по этой мелкой дрожи можно было догадаться, что Кира ждала новостей, боялась их и не могла отогнать тяжёлые мысли.
Дверь распахнулась так резко, что рама дрогнула. Вбежал слуга — молодой, запыхавшийся, волосы растрёпаны, щёки горят пятнами, рубаха сбилась на одно плечо. Он не сразу смог выговорить хоть слово — дышал часто, хватал ртом воздух, будто бежал через весь двор не останавливаясь. На губах у него трепыхалось то ли волнение, то ли радость, то ли страх — сам ещё не понял, какова весть.
— Княгиня… княгиня… он… он отменил! Жрецов… отогнал! Мальчишка жив!
Кира медленно закрыла глаза, словно в этот момент по лицу скользнула не тень, а целая ночь. Дыхание её стало прерывистым, тонкое, как будто только сейчас она позволила себе сделать этот первый, по-настоящему свободный вдох. Ладонь, лежавшая на колене, дрогнула, ногти на мгновение впились в ткань — жест мелкий, почти незаметный со стороны, но в нём было всё напряжение утра, весь сдержанный страх, все мысли, которые она не давала себе выговорить.
Голова чуть склонилась к плечу, волосы упали на глаза. Кира оставалась сидеть неподвижно, только губы беззвучно шевельнулись — может, то была короткая молитва, а может, обычный выдох, когда вдруг, после долгого ожидания, отпускает.
