Дружина взревела в ответ на слова князя — глухо, мощно, будто стая волков воет в ночь. Кубки тяжело стукнулись о доски, мёд хлынул через край, разбрызгался по столешницам, по рукавам, по бородам, зазвенел весёлым золотом в пламени лучин. Кто‑то громко хлопнул по плечу соседа, кто‑то снова начал спорить, уже с улыбкой, будто ничего страшного не было и нет.
Кира вышла из горницы, и шум тотчас стал тише, приглушённее — как будто дверь, захлопнувшись за её спиной, превратилась из дерева в толстую стену камня, не пропуская ни голоса, ни смеха, ни угрозы. В коридоре стало прохладнее, пахло сыростью, влажной глиной, чуть отдалённым дымом, что тянулся из соседних помещений. Тишина здесь была другой: не мёртвой, не страшной, а просто чужой, похожей на дыхание большого дома ночью.
У стены в коридоре стоял подросток-слуга. На плечах его болталась слишком большая холщовая рубаха, волосы растрёпаны, пальцы сжаты в кулаки, чтобы не трястись. Глаза были широко раскрыты, в них отражался свет от открытой двери, и на мгновение видно было всё — и страх, и восторг, и растерянность, будто он только что услышал нечто, чего не должен был знать.
Когда Кира вышла, он вздрогнул — по-детски резко, почти не скрывая испуга. Глаза у него метнулись к ней, потом к полу, потом снова вверх, на её лицо. Он замер, стараясь выглядеть занятым, чуть опустил плечи, сделал вид, что просто ждёт поручения, будто бы не слушал, не видел, не понимал, что там, за дверью, творилась история.
Кира посмотрела на него с той внимательностью, в которой было и участие, и усталость: ещё один ребёнок, которому пришлось слишком рано узнать, как меняется жизнь, когда один голос за столом может изменить судьбу целого дома.
— Ты слышал? — спросила она вдруг.
Он дёрнулся сильнее.
— Я… я не подслушивал, княгиня… я просто… тут…
— Слышал или нет? — тихо повторила она.
— Слышал, — выдохнул он. — Про царевну.
— Ну вот, — сказала она. — Значит, через час будет знать весь терем. А к утру — весь Киев.
— Это… это хорошо? — глупо спросил он. — Что… что князь… ну…
Она посмотрела на него долго, так, что мальчик начал мяться ещё сильнее.
— Для кого-то — хорошо, — ответила она. — Для кого-то — нет. Ступай.
Подросток исчез почти бегом — спина его скользнула вдоль стены, шаги замерли за поворотом, будто он растворился в полумраке коридора. Осталась только пустота, сквозняк, лёгкий холод от каменных плит.
Кира пошла дальше, ступая осторожно, медленно, будто ноги вдруг перестали быть её, а стали чужими, деревянными, несгибающимися. Каждый шаг отзывался в суставах лёгкой, ноющей тяжестью. Стены коридора давили с двух сторон, и свет от редких лучин казался совсем блеклым, слабым, как отблеск чужой жизни на гладкой поверхности воды.
В голове у неё пронеслось сухое, почти равнодушное: «Брак с Анной перечёркивает меня». Мысль пришла легко, будто была где-то рядом всегда. Без упрёка, без жалоб, без тех долгих и бесполезных стенаний, что опустошают душу. Просто факт — как когда измеряешь температуру раненому или вслушиваешься в глухой, размеренный пульс: это есть, это случилось, и от этого уже никуда не деться.
В светлице было темно, стены тонули в полутени, только одна лучина у очага ещё держалась, тлела тонкой полоской огня, иногда потрескивая, бросая неверный блик на стены и пол. Запах был густой — древесный, с тёплой горчинкой, и в этом запахе было столько домашнего, что сердце на миг дрогнуло.
Братислав сидел на лавке у самой стены, сгорбившись, но не от холода — от сосредоточенности. В руках он держал деревянный ножичек и тонкую щепку: аккуратно, вдумчиво, почти по‑взрослому вырезал в ней что‑то своё, важное только для него. Крошки стружки сыпались на пол, свет падал на его волосы и на напряжённые пальцы.
Услышав шаги матери, он поднял голову — лицо в полумраке, глаза блестели, в них отражался и свет лучины, и тень, что пришла вместе с Кирой.
— Ты была там? — спросил он тихо.
— Была, — ответила она. — Слышала.
— Правда, что он… — Братислав сглотнул, — что он хочет взять греческую царевну?
Она подошла ближе, села напротив и посмотрела на сына.
— Правда, — сказала она. — И правда, что весь Киев завтра будет только об этом и говорить.
— А ты? — спросил он резко. — Ты что будешь говорить?
Она усмехнулась углом рта — коротко, безрадостно.
— Я буду молчать, — ответила она. — Как и положено вещи, которую собираются отодвинуть с почётного места.
— Ты не вещь, — выдохнул он, но голос был слабее, чем хотелось.
— Для тебя — нет, — пожала она плечами. — Для него… посмотрим.
Братислав сжал нож так, что побелели пальцы.
— Я ненавижу их порфиру, — выдохнул он. — И их… этих… греков. Они сюда приперлись, будто у нас тут пусто было до них.
— Не в порфире дело, — покачала головой Кира. — Дело в том, что он увидел, как через них можно переступить ещё одну ступень. Вверх. А всё, что под ногами, в этот момент не видно.
— То есть ты, — хмуро уточнил Братислав.
— То есть я, — спокойно подтвердила она. — И ты. И все остальные.
Он хотел что-то сказать, но замолчал, сглотнув.
— И что… — начал он, — что ты будешь делать?
Она посмотрела в сторону окна, где за мутным стеклом темнел Днепр и вдали угадывались огни пристани.
— Жить, — сказала она. — Пока дают. И учить тебя. Пока слушаешь.
Он кивнул. И почти сразу, упрямо:
— Я не буду кланяться их царевне. Даже если… если её привезут.
— Поговорим об этом, когда привезут, — устало произнесла Кира. — Сейчас… ложись. Утро будет тяжёлым.
— У тебя тоже, — тихо добавил он.
Она не ответила.
Глава 87. Дайте Анну
Гул в горнице не спадал — казалось, сами стены перешёптывались, обсуждая всё увиденное и несказанное. Кубки наполнялись снова и снова, вино и мёд текли ручьём, но никто уже не пил с прежней удалью: кто‑то лениво переливал напиток из одной ладони в другую, кто‑то наклонялся через стол, споря тихо и зло, почти шипя, кто‑то просто глядел в сторону двери, с каким‑то особенным, суеверным ожиданием — как будто ждали возвращения не людей в пурпуре, а самих мертвецов, что когда‑то ушли и могли вернуться любой ночью.
Вдруг дверь открылась неожиданно тихо, даже слишком — ни крика стражи, ни удара замка о косяк, ни даже обычного скрипа, только чуть заметный толчок воздуха. Гул — тот самый глухой, вязкий шум, который не хотел стихнуть ни после слов Владимира, ни после тостов, — вдруг осел, будто по всей горнице кто‑то разом провёл тяжёлой ладонью по головам. Наступила такая тишина, что было слышно, как кто‑то всхлипнул от холода у стены.
Византийские эмиссары вошли в горницу. Но не как в тот первый, уверенный день, когда ступали по пристани прямые, словно вырезанные из железа. Сегодня оба шли медленно, неуверенно. Старший посол согнулся, его мантия волочилась по полу тяжело, как мокрое покрывало, а младший держал за её край — не чтобы поддержать, а будто чтобы не потеряться самому. Лица обоих посерели, стали похожи на мокрый, разбитый пепел, глаза тонули в тенях.
Кира стояла у столба в полумраке — почти так же, как в прошлый раз, но теперь чувствовала, что воздух вокруг неё словно горит. Жар поднимался снизу вверх, по спине стекал липкий пот, щекотал между лопатками, казалось, всё тело вот‑вот начнёт дрожать от неизвестности и усталости.
Владимир встал со своей лавки неторопливо, выпрямился — в его движениях не было ни спешки, ни нервозности, только усталое, спокойное достоинство хозяина, который давно понял цену словам и теперь ждал не чужого решения, а подтверждения тому, что уже было ясно с самого начала. Он прошёл вперёд, остановился в самом центре, так, чтобы каждый видел: здесь его дом, его власть, и только он один решает, как закончится этот длинный, странный вечер.
— Ну? — произнёс он. — Сказали?
Старший посол остановился, будто нога за что-то зацепилась. На миг ему понадобилось усилие — выровнять дыхание, открыть рот.
