— Сказали, — выдавил он. Голос был сорван. — Василевсы… дали ответ.
— Дали, — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — И какой?
Вместо ответа посол вынул из-за пазухи свёрток — пурпур, перевязанный золотой нитью. Руки у него дрожали.
— Здесь… письмо, — произнёс он. — От имени… от имени обоих василевсов.
— Я читать не стану, — сказал Владимир. — Ты скажи. Ты же понимаешь то, что там написано.
Посол сглотнул. Его губы дрогнули. Младший — тот, что всегда старался держаться чуть позади, — осторожно толкнул его локтем, будто подсказывая «скажи уже, пока он терпит».
— Василевсы… соглашаются, — наконец выдохнул старший. — На… на союз. На… выдачу порфирородной дочери, Анны, за князя Руси Владимира.
По горнице прошёл странный, глубокий звук — не крик, не шёпот, а будто кто-то из самых древних духов этого дома впервые за долгое время сделал огромный, тяжёлый вдох. Воины у стен привстали, вытягивая шеи, кто-то не удержался, резко ударил кулаком по столу, отчего миски подпрыгнули и зазвенели. В другом углу раздался короткий, слишком громкий выкрик — почти ругательство, тут же заглушённое локтем соседа в бок и угрюмым шиканьем.
В этот миг Кира не почувствовала ног — словно вся сила покинула тело, и оно осталось стоять только по привычке, на одном лишь упрямстве. В горле у неё поднялся холод — острый, липкий, будто проглотила кусок речного льда. Сердце забилось неровно, и она сама не знала, радость это, ужас или опустошение.
В голове вспыхнуло только одно слово: «Согласились». И за ним сразу, как стук захлопнувшейся двери: «Значит, всё. Всё».
Всё, что тянулось столько дней, что держало в напряжении целый дом, всю дружину, весь город — теперь решено, теперь не вернуть, не отыграть обратно. По залу прокатилась дрожь, похожая на дыхание ветра в густой осенней чаще — каждый знал, даже не спросив, даже не услышав ещё приказа: начался новый порядок, а вместе с ним и новая неизвестность, от которой не укроешься даже в самой тёмной тени.
— Соглашаются… — повторил Владимир и будто взвесил слово в ладони. — Интересно.
Посол нервно переступил.
— Есть… есть условия, — добавил он поспешно. — Василевсы… желают… желают удостовериться, что князь… примет крещение. И народ… тоже.
Снова шум. Гораздо сильнее. Кто-то выкрикнул:
— Что? Да чтоб…
— Креститься?!
— Всех?!
Один из дружинников стукнул кулаком по столу так, что кубки подпрыгнули.
— Это ещё что за… да греков слушать — так скоро и коров крестить начнут!
Владимир поднял руку — резко, властно, широким жестом, будто срубил топором воздух посреди зала. В этот момент не только звуки, но и само время будто на миг застыло. Гул, шум, шёпоты, бряцанье кубков — всё оборвалось на полуслове, словно кто-то перерезал тугую тетиву.
Воины, ещё мгновение назад готовые броситься в спор или вскочить с места, остались стоять с открытыми ртами, кто-то замер, так и не опустив руку с хлебом, кто-то невольно втянул голову в плечи, будто ждал удара. Послы притихли, опустив глаза, их пурпурные одежды тяжелели в полумраке, казались ещё мрачнее и чужей.
Даже свет от лучин на стенах, казалось, стал ровнее, потух, как только Владимир взял власть в зале на себя одним этим движением.
Все смотрели только на него — и в этом взгляде было всё: страх, уважение, ожидание, сдержанная надежда, и глухая, затаённая тревога перед новым словом, которое сейчас прозвучит.
— Я сам скажу, — произнёс он спокойно. — И сам решу.
Он посмотрел на старшего посла.
— Василевсы соглашаются на брак. Это главное. Всё остальное будем обсуждать потом.
— Василевсы желают знать, — перебил посол — слишком быстро, словно боялся потерять момент, — когда князь намерен прибыть в Константинополь. Или когда следует отправить принцессу.
— Принцессу? — Владимир слегка наклонил голову. — Уже называешь её принцессой, не только порфирородной?
— Простите… — посол осёкся. — Я… это формальность.
— Ничего, — отмахнулся Владимир. — Привыкнешь.
За спиной у него дружинники загудели неодобрительно. Один шепнул другому:
— Если он возьмёт гречанку… нам что, поклоняться на юг?
— Заткнись, — прошипел сосед. — Ему сейчас не до твоих шуточек.
Старший посол тем временем продолжил.
— Василевсы также желают подтверждения, что князь покончит с идолопоклонством. И что…
— Дальше, — оборвал его Владимир.
— …и что союз будет закреплён не только браком, но и общим походом против Фоки.
Владимир усмехнулся, но холодно.
— Про поход можете не беспокоиться. У меня люди готовы. Любой мой воин скажет тебе, что юг — дело чести.
— Ну… да, — тихо ответил младший посол, кивая слишком оживлённо. — Да, это… очень… это очень хорошо. Очень.
— Но, — добавил Владимир, — я хочу услышать от вас ещё одно: вы говорите, что василевсы согласились. Это полное согласие? Без уловок?
Послы переглянулись. Старший сделал шаг вперёд.
— Да. Полное. Мы не… — он сглотнул, — не спорили. Нам дали чёткий приказ: передать ваше слово и получить в ответ вашу волю. Если вы принимаете условия, то Анна будет отправлена сюда. Или вы — туда.
Владимир кивнул, как будто всё это он уже слышал раньше — во сне или в собственной голове.
— Хорошо, — произнёс он.
Он сел обратно — медленно, нарочито тяжело, словно в этом движении ставил не только точку в разговоре, но и разграничивал два мира: прежний, полный крика и тревоги, и новый, ещё неведомый, но уже наступивший. Лавка скрипнула под ним, отозвалась по полу глухим стуком, и на миг могло показаться, что всё окончено, что сказано достаточно.
Но в горнице точка не поставилась. Тишина продержалась всего мгновение, а потом дружина загудела — не просто заговорили, а именно загудели, как потревоженный улей. Гул разросся стремительно: кто-то начал наперебой делиться новостями, кто-то выкрикивал вопросы, кто-то вздыхал с облегчением, а кто-то зло бросал короткое слово через плечо. Кубки опять стукнулись, мёд заиграл в кружках, и шум, словно живая волна, прокатился по залу от одного стола к другому.
В воздухе снова появился привкус тревоги, перемешанный с запахом мёда, дыма и горячих тел. Кто‑то громко засмеялся, перебивая соседей, кто‑то махнул рукой, будто отгоняя дурные вести, а в каждом движении чувствовалось: усталость прошла, на смену ей пришло возбуждение и то нервное ожидание, с которым люди встречают грозу на открытом поле.
Кира, стоя в тени, видела: старый порядок только что ушёл — но пустота после него наполнилась не тишиной, а новой, тревожной жизнью, которую уже невозможно было остановить ни приказом, ни словом, ни даже рукой самого князя.
— Так что?! — крикнул кто-то. — Это значит, княже, что брак будет?
— Говорят же: будет!
— И что, гречанка станет княгиней?!
— А как же… — кто-то осёкся, глянув в сторону тени, где стояла Кира.
Кира осталась стоять совершенно неподвижно, словно вся эта буря звуков прошла мимо неё, не задев ни тела, ни сердца. Даже пальцы, стиснутые у пояса, не шелохнулись. В глазах у неё застыла усталость, на губах — ровная, сдержанная линия, и только внутри что‑то шевельнулось остро, болезненно.
«Ещё вчера я была его женой. Сегодня — его ошибка», — мелькнуло у неё в голове, без всякой жалости к себе, без обиды, просто как записка на полях чужой книги, которую теперь никто не прочтёт.
В этот момент старший дружинник, здоровяк с седой косицей и надорванным ухом, поднялся из‑за стола. Сделал это не сразу: сначала опёрся обеими руками на доски, будто убеждался, что ноги ещё слушаются. Лицо у него было жёстким, но взгляд — неуверенным, как у человека, который привык воевать, а не спорить. Тем не менее он заговорил — голос его прозвучал громче обычного, с хрипотцой, но в зале его услышали все.
Дружинники, что сидели рядом, притихли, наклонились вперёд. Где‑то щёлкнула ложка, упала на пол, кто‑то кашлянул — но зал замер, ожидая новых слов, как ждут удара грома после долгой, тяжёлой тишины.
