Людовик подошел к столу и с силой ударил по нему кулаком.
— Оно рухнуло! Равновесия больше нет! Британия растоптана и стала данницей шведов, ещё совсем недавно кормившихся у неё с рук. Австрия корчится в судорогах без английского золота. Фридрих Прусский проглотил Силезию и скалит зубы. А Россия… Это Россия стоит за спиной и Стокгольма, и Берлина, и, не сделав ни единого выстрела, диктует нам условия! Если мы немедленно не найдём противовес этому северному колоссу, кардинал, наши внуки будут просить у русского царя дозволения выйти в Атлантику! Вон отсюда! И чтоб к вечеру на моем столе лежал план обуздания этих варваров!
* * *
В покоях императрицы-матери в Зимнем дворце царил полумрак, разгоняемый лишь мерцанием лампадки перед старинным образом Спаса Нерукотворного — тем самым, что висел над изголовьем Петра Великого в день его кончины.
Раннэиль сидела на краю постели, судорожно вцепившись в край тонкого полотняного покрывала, поверх которого лежало второе — сшитое из драгоценных сибирских мехов. В последнее время государыня стала мёрзнуть по ночам.
Опять.
Боль под лопаткой не пришла внезапным ударом — она навалилась холодной, удушающей тяжестью, словно каменная плита медленно опускалась на грудь, выжимая дыхание по капле. «Усталое сердце». Проклятие айаниэ: она обязана была уйти вместе с тем, с кем была связана судьбой, но осталась в мире живых — ради детей. И теперь платит за это. Десять лет счастья, ещё девять — битв за трон сына. В условиях вечной нехватки всего — времени, толковых исполнителей, денег. Вечные интриги, бессонные ночи над картами мира людей… Человеческий век, спрессованный в краткие мгновения, разрывал ткань альвийского естества изнутри.
Она зажмурилась, боясь застонать. За дверью спальни слышалось ровное, мягкое дыхание часовых. Детям знать нельзя. Петруша только-только взял бразды правления, Павлуша погружён в науки и радуется молодой умной жене… Никто не должен видеть слабости императрицы-матери.
Скрипнула потайная дверца.
В комнату неслышной тенью скользнула маленькая фигурка в ночной рубашке. Машенька — высокая для своих девяти лет, тоненькая. В её изумрудных глазах уже проступала вековая альвийская проницательность. Девочка, причудливым образом соединив в себе черты обоих родителей, обещала вырасти в ослепительную красавицу.
— Мама… — прошептала девочка, шагнув к постели. — Опять давит?
Раннэиль с трудом разжала побелевшие губы:
— Тсс… Машенька, сейчас пройдёт. Всё хорошо.
— Нехорошо, — упрямо шепнула царевна, забираясь на постель и прижимаясь тёплым лбом к ледяной ладони матери. — Ты дышишь, будто бежала десять вёрст. Я за Лизаветой Васильевной.
— Не смей шуметь…
Но девочка уже выскользнула за дверь с ловкостью лесного зверька. Спустя пять минут в спальне появилась графиня Елизавета Брюс — в православии, а для Благословенного народа просто Галариль, верная подруга юности и целительница. Её седеющие золотистые волосы были наспех убраны под чепец, а в тонких пальцах тускло отсвечивал отражённым светом шандала хрустальный флакон с густым, тёмно-рубиновым настоем горных трав.
— Пей, Нэ, — без лишних слов приказала Галариль, придерживая Раннэиль за плечи и поднося склянку к её губам. — До капли.
Горький, обжигающий холод растёкся по жилам, принося с собой обманчивое, тягучее облегчение. Каменная плита на груди дрогнула и медленно приподнялась, возвращая возможность дышать полной грудью.
— Сколько ещё? — тихо спросила Раннэиль, откинувшись на подушки.
Галариль мрачно покачала головой, пряча флакон:
— Ты сама знаешь ответ, подруга. Год. Два, если будешь сидеть в саду и слушать пение птиц. Если продолжишь заседать в Сенате и заниматься политикой — оно разорвётся в любой миг.
Раннэиль слабо усмехнулась.
— Птиц слушать… Не для того я клялась у его гроба. Оставь меня, Галариль. И запри Машу в детской, Катю свою к ней приставь.
Когда целительница ушла, императрица-мать поднялась. Ноги дрожали, но её воля была, как всегда, несокрушима. Она накинула на плечи тяжёлую чёрную бархатную епанчу, надвинула глубокий капюшон, скрывая бледное лицо и острые уши, и вышла в коридор.
У дверей замерла Лиассэ — верная воительница-телохранительница, чей меч не знал ни промаха, ни пощады.
— Прикажешь конвой? — шепнула соратница.
— Нет, Лиа. Никого. И ты останься здесь.
— Раннэиль, в городе…
— Я сказала: останься! — в голосе регентши на мгновение звякнула сталь князей Таннарил.
Лиассэ склонила голову, отступая на шаг.
…В Петропавловском соборе было темно, гулко и холодно. Пахло застывшим воском, ладаном и сырым гранитом. Старый сторож-инвалид у входа упал на колени, узнав высокую чёрную тень государыни, но Раннэиль лишь молча махнула рукой, велев ему оставаться на паперти.
Она прошла к царским усыпальницам, где покоились царевич Алексей и его супруга София-Шарлотта Вольфенбюттельская, и младшие царевичи с царевнами — умершие дети Петра Великого. Среди них — крошечное надгробие: «Царевна Анастасия Петровна». Их доченька, которую унесло моровое поветрие 1730 года… Но Раннэиль, лишь перекрестившись около места упокоения своего ребёнка, шла к иной плите.
Гладкий мрамор над могилой Петра Алексеевича тускло белел в свете единственной неугасимой лампады. На камне лежали изваянный из меди офицерский шарф, впаянный в камень, да свежие еловые ветви.
Раннэиль опустилась на колени прямо на каменные плиты пола. Пальцы альвийки коснулись холодного мрамора, оглаживая выбитые золотом буквы: «Император и Самодержец Всероссийский Пётр Великий. 1672 — 1735».
Она склонила голову, прижавшись лбом к плите.
— Здравствуй, сердце моё… — прошептала она, и горячие, горькие слёзы впервые за многие месяцы обожгли её щёки. — Вот я снова пришла к тебе.
Тишина собора впитывала её слова, возвращая их тихим шелестом под куполом.
— Я исполнила всё, Петруша. До единой буквы. До последней точки в твоих указах. Сын наш — царь. Настоящий царь, любовь моя. Твой шаг, твои плечи, твоя ярость… Он крепко держит империю. Обвенчан с французской принцессой. Если чутьё альвийское меня не подводит, непраздна она уже, внуком нашим… Данию приструнили, Тавриду укрепили, флот твой на трёх морях господствует, в океан стали выходить… Павлушка счастлив с немкой, книги вместе читают. Машенька растёт… Урал железом полнится, мануфактуры поднимаются… Всё сделано, что обещала, слышишь?..
Она судорожно перевела дух, прижимая ладонь к ноющему сердцу:
— Только мало мне времени осталось, Петруша. Рвётся нить, что держала меня на этом свете. Бог людей призывает к ответу… Но не хочу я, сердце моё, умирать в перинах! Не хочу гнить в шелках, слушая бабьи причитания и лекарей!
Раннэиль подняла заплаканное, но преобразившееся лицо к тёмным сводам собора, и глаза её вспыхнули яростным, поистине нечеловеческим огнём:
— Если ты видишь меня оттуда, с небес, Петруша… если слышишь верную жену свою — вымоли у бога ещё немного времени. Совсем чуть-чуть. До грозы. Фридрих Прусский не усидит на месте, он полезет на нас. Я знаю его волчью породу! Дай мне встретить его в поле! Дай мне умереть так, как умирали воины моего Дома — на коне, с клинком в руке. Под грохот твоих пушек. Во имя сына нашего… Во имя России… Моли за меня, Петруша!..
Она замолчала, прижавшись губами к холодному мрамору.
И в тишине собора ей на мгновение показалось, будто бы сквозняк над могилой пахнул не сыростью, а до боли знакомым терпким запахом трубочного табака и пушечной гари. И далёкий, бесконечно любимый голос с хрипотцой шепнул в темноте: «Быть по сему, Аннушка…»
* * *
Король Фридрих принимал гостей в Малой столовой. На часах за полночь, но король был бодр, взвинчен и не выпускал из рук любимой флейты.
Перед ним стояли двое почтенных берлинских коммерсантов — братья Эфраим, крупнейшие прусские монетчики и поставщики серебра для королевского двора. На гостях были скромные чёрные суконные кафтаны, но взгляды финансистов оставались цепкими, как стальные капканы.
