— Марта, — Наталья поднялась во весь свой немалый рост. — Постель взбить так, будто я почиваю. Полог задёрнуть. На все расспросы дежурных фрейлин отвечать: у её величества жесточайшая мигрень, велено никого не впускать под страхом высочайшей опалы. В гардеробную — живо!
Через десять минут в спальне уже не было венценосной дамы в кружевах. Перед зеркалом стоял рослый, крепкий офицер в тёмно-синем суконном кафтане прусского лейб-драгунского полка, в высоких кожаных ботфортах и плотно надвинутой на глаза треуголке. Пышные темные волосы Натальи были туго скручены и спрятаны под парик с черной косицей. На боку привычно и тяжело висел палаш — домашняя выучка не пропала даром.
Потайной ход, прорубленный в толще стены Городского дворца Потсдама ещё при прежнем короле, вывел беглянку прямиком к дальним конюшням. Верный конюх-поляк, щедро одаренный золотой монеткой, без лишних слов подвёл осёдланного вороного жеребца чистой «меншиковской» породы — длинноногого, сухого, способного покрывать десятки вёрст без признаков усталости.
— Ворота на Берлинском тракте заперты, ваша милость, — шепнул поляк.
— А мне и не надо на Берлин, Ежи, — усмехнулась Наталья, легко взлетая в седло и проверяя пистоли в седельных ольстрах. — Мой путь лежит на восток.
Она рванула поводья, растворяясь в сырой мартовской тьме.
…Семь суток бешеной, изнурительной скачки. Без свит, без парадных экипажей, меняя загнанных лошадей на глухих почтовых станциях по подложной подорожной поручика фон дер Гольца, дочь Петра Великого неслась на северо-восток — прочь от Бранденбурга, к древней столице Тевтонского ордена.
Кёнигсберг встретил королеву холодным балтийским ветром и недоумёнными взглядами караульных у Королевских ворот. Но стоило Наталье сорвать с головы запылённую треуголку и шагнуть под своды замка, как гарнизон оцепенел.
Она не стала тратить ни единого часа на отдых.
Пользуясь священным правом коронованной королевы Пруссии, помазанной на трон в здешнем соборе, Наталья Петровна созвала чрезвычайный созыв ландтага — собрание сословий Восточной Пруссии.
* * *
В Рыцарском зале Кёнигсбергского замка яблоку негде было упасть. Собрались все: суровые остзейские юнкера, богатейшие купцы Кёнигсберга, магистраты Мемеля и Тильзита, пасторы и высшие чиновники провинции. В воздухе стояло глухое, многолетнее раздражение.
Восточная Пруссия всегда чувствовала себя пасынком при берлинском дворе. «Король-солдат» Фридрих-Вильгельм драл с провинции три шкуры, выкачивая хлеб, серебро и рослых рекрутов для своих потсдамских парадов. Молодой Фридрих пошёл ещё дальше: для оплаты силезской кампании он обложил кёнигсбергскую торговлю запредельными акцизами, оставив край практически без гроша. Местные уроженцы откровенно ненавидели спесивых бранденбургских выскочек, считавших коренную Пруссию лишь далёким придатком к берлинскому курфюршеству.
Наталья Петровна вышла к сословиям не в пышном платье, а в том самом запылённом драгунском мундире. Она поднялась на возвышение, оперлась рукой о спинку трона и обвела притихший зал тяжелым, не допускающим возражений взглядом.
— Господа рыцари, бюргеры и верные подданные королевства! — её сильный, глубокий голос разнёсся под сводами зала, звуча на чистейшем немецком языке с властной отцовской интонацией. — Я приехала к вам не с миром. Я приехала спасать Пруссию от безумия!
Зал глухо охнул. Старейшины подались вперёд.
— Супруг мой, его величество король Фридрих, повредился рассудком! — резко, без дипломатических экивоков бросила королева. — Пьянящий дурман лёгкой победы в Силезии окончательно помрачил его разум. Он возомнил себя новым Александром Македонским и решил объявить тайную войну сразу двум колоссам Севера — Российской империи и Шведскому королевству!
Наталья сделала паузу, наслаждаясь гробовой, оцепенелой тишиной, нависшей над ландтагом:
— В Шпандау по его приказу чеканят фальшивые рубли и далеры, чтобы обрушить балтийский торг. Вы знаете, чем это кончится для вас? Брат мой, государь Пётр Второй, держит на лифляндском рубеже сорок тысяч штыков генерал-аншефа Румянцева. Балтийская эскадра адмирала Сенявина стоит в Ревеле в полной боевой готовности. Если эта авантюра вскроется — а она уже вскрылась! — и станет широко известна, русские полки сотрут Восточную Пруссию в порошок за три перехода. Ваш хлеб сгорит на корню, ваши гавани будут сожжены, а ваши сыновья лягут костьми за амбиции берлинского курфюрста!
Она шагнула к краю помоста, и в глазах её сверкнула сталь.
— Берлин качает из вас кровь, чтобы оплачивать войны. Но не забыл ли кто-то из присутствующих, что Пруссия — это суверенное королевство, а не провинция Бранденбурга? Королевский венец принадлежит этой земле, а не потсдамским казармам! И я, ваша коронованная королева, дочь Петра Великого, заявляю вам: я не позволю безумцу сгубить эту страну. Ежели Берлин жаждет самоубийства — пусть сгорает один! Я готова принять всю полноту королевской власти над Пруссией здесь, в Кёнигсберге, и гарантировать вам вечный мир и защиту!
Что началось в зале, описать было невозможно.
Сначала раздался изумленный ропот старых юнкеров, затем по рядам прокатился согласный, яростный гул купцов, ненавидевших берлинские пошлины, и наконец председатель ландтага, граф фон Вальдбург, рухнул на одно колено.
— Виват королеве Наталье! Долой берлинских кровососов! Мы с вами, государыня! — закричал он.
Восточная Пруссия, задыхавшаяся под тяжестью гогенцоллернского ярма, радостно ухватилась за шанс разорвать связь с королём, которого крепко и не без некоторого основания заподозрили в безумии.
* * *
В то же самое время в уютном бельгийском городке Спа, славившемся своими минеральными водами, карточной игрой и полнейшим отсутствием морали, происходило событие куда менее благородное.
Герцогиня Иоганна Ангальт-Цербстская, изгнанная из Санкт-Петербурга за самое бездарное исполнение шпионажа на всём белом свете, нисколько не раскаялась в содеянном. Она не поехала к мужу в Штеттин, нет. Что вы, там же скука смертная. Напротив: глупая, тщеславная женщина решила, что раз её дочь Фике стала супругой наследника русского престола Павла, то кредит её маменьки теперь бесконечен. В Спа и Аахене герцогиня развернулась на широкую ногу. Она снимала лучшие особняки, скупала парижские кружева тюками, содержала любовников и проигрывала в фараон баснословные суммы.
Итог был закономерен: векселя Иоганны на сумму в двести сорок тысяч талеров — дамочка развернулась во всю ширь своей души и глубину фантазии — в течение всего лишь одного месяца заполнили карманы всех ростовщиков от Франкфурта до Антверпена. Герцогиня изумляла фантастическими тратами даже записных картёжников и мотов. И расплата за это наступила одной не самой прекрасной ночью.
Карету герцогини, возвращавшейся с очередного бала, тихо и слаженно окружили два десятка всадников в неприметных серых плащах. Офицер с холодными цепкими глазами вежливо, но непреклонно распахнул дверцу:
— Мадам, его величество король Фридрих ожидает вас в замке Кюстрин. Именем закона вы арестованы за неуплату долгов коронным кредиторам.
Иоганна даже не успела закатить истерику: её пересадили в наглухо заколоченный дорожный возок и помчали на восток под конвоем прусских гусар.
Спустя три дня в Потсдаме король Фридрих, взбешённый известиями о побеге собственной жены, лично вывел на бумаге ядовитые, убийственные строки. Его месть русской короне должна была ударить в самое сердце Зимнего дворца — по маленькой немецкой принцессе Фике, осмелившейся забыть о его интересах.
'Моя дорогая София. Или, возможно, вы уже екатеринизировались на русский манер? Так вот: уведомляю вас, что ваша дражайшая матушка, герцогиня Иоганна, задержана прусскими властями за мошенничество и долги на сумму свыше двухсот тысяч талеров, кои она наделала, прикрываясь вашим статусом.
