Ныне сия легкомысленная дама содержится под замком в цитадели Кюстрина. Однако моё терпение истощается. Если вы, дитя мое, немедленно не вспомните, чей хлеб вы ели в Штеттине, и не докажете свою преданность дядюшке Фрицу реальными делами — ваша маменька по требованию кредиторов отправится в общую тюрьму. С публичным позором, в кандалах, по этапу. И поверьте, госпожа герцогиня проведёт остаток своих дней в одной камере с берлинскими мошенницами, воровками, детоубийцами и грязными потаскухами, стирая солдатские штаны за кусок гнилого хлеба.
Ваша задача проста: вы находитесь в покоях великого князя Павла. Говорю прямо, без двусмысленностей: мне нужны копии тайных рескриптов русского кабинета, планы развёртывания лифляндского корпуса и чертежи новых верфей. Если нужные мне сведения поступят к Пасхе — долги вашей матушки будут прощены, а сама она отправлена в Цербст с пожизненным пенсионом. Если нет… готовьтесь оплакивать её и свой позор.
Фридрих Rex'.
Письмо отправилось в Россию, естественно, окольными путями, но должно было достичь юной великой княгини самое позднее через десяток дней. Фриц решил подождать. Времени у него в достатке.
* * *
В Малой библиотеке великокняжеского крыла пахло старой кожей переплётов, пчелиным воском и крепким чаем с мятой. Но великой княгине Екатерине Алексеевне — Фике — было не до ароматов. Она сидела у секретера, судорожно вцепившись пальцами в край тонкого листа прусского письма. Лицо юной супруги наследника престола было не просто бледным — оно отливало синевой мертвеца. Губы дрожали мелкой, неудержимой дрожью, а дыхание вырывалось из груди прерывистыми, свистящими толчками.
Долговая тюрьма. Кандалы. Грязные шлюхи и воровки, к которым поволокут её мать. Тщеславную, глупую, суетливую и вечно недовольную Иоганну, но всё-таки — мать! Позор на всю Европу. Позор, который несмываемым пятном ляжет на неё саму, на её отца и младшего брата, на имя великой княгини, на её брак с Павлом…
И плата за это избавление — стать шпионкой. Предать.
Фике зажмурилась, ледяная испарина выступила на лбу. Предать кого? Матушку Анну, которая лично учила её тонкостям придворной политики, одаривала драгоценностями и обнимала, как родную дочь? Предать Павла, чьи глаза светились тихим восторгом, когда они вместе склонялись над чертежами уральских заводов и новой лаборатории Ломоносова в Академии наук? Предать молодого, но грозного царя Петра, сделавшего нищую заштатную принцесску фактически второй дамой в величайшей империи мира?
Если она согласится на шантаж Фридриха — её рано или поздно вскроет тайная служба Никиты Кузнецова. И тогда — монастырский подвал, вечное проклятие и гибель. Если откажется — мать будет брошена в страшную тюрьму на глазах у всего христианского мира… за мошенничество и долги…
Дверь библиотеки распахнулась без доклада. На пороге стоял император.
На государе был расстёгнутый суконный преображенский кафтан, ботфорты со следами весенней грязи, а в руках он держал стопку адмиралтейских карт. Царь зашёл проведать брата, но Павла в комнате не было — за столом сидела лишь его супруга.
Пётр сделал шаг и внезапно замер. Его глаза, видевшие малейшее движение человеческой души, мгновенно ухватили неестественную, окоченелую позу Фике, синеву её сжатых губ и лихорадочно смятый в тонких пальцах документ.
— Катя? — голос царя прозвучал неожиданно тихо, но в этой тишине зазвенели струны скрытой тревоги. — Что с тобой, сестрица? На тебе лица нет.
Фике вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она попыталась встать, спрятать письмо в складки платья, но пальцы не слушались её. Колени подкосились. Она покачнулась, судорожно глотая воздух, и, если бы Пётр не шагнул вперед одним пружинистым, неуловимым движением, перехватив её за плечи, рухнула бы на паркет в глубоком обмороке.
Царь бережно опустил её в кресло. Его ладонь легла на лоб девочки — лоб пылал.
— Дыши, Катюша, — негромко, властно произнес Пётр, и в его голосе проступила та самая отцовская теплота, которую он берёг лишь для самых близких. — Дыши. Ты дома. Здесь тебя никто не тронет.
Фике посмотрела на молодого исполина снизу вверх. Перед ней стоял самодержец всероссийский. Тот, чьего гнева боялись даже могущественные сенаторы. Тот, кто мог одним росчерком пера отправить её на плаху или в ссылку.
И в этот миг юная принцесса совершила свой главный жизненный выбор. Тот самый, определивший её судьбу в этом мире на десятилетия вперёд.
Она не стала юлить. Не стала прятать бумагу. Екатерина разжала сведённые судорогой пальцы и молча, глядя царю прямо в глаза расширенными, полными слёз и отчаянной решимости зрачками, протянула ему письмо прусского короля.
— Читай, государь, — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала она. — Суди меня.
Пётр нахмурился. Он взял лист, подошёл к окну и быстро пробежал глазами колючие французские словеса Фридриха.
Тишина в библиотеке длилась целую вечность. Слышно было лишь, как за стеклом мерно падает с крыши тяжелая капель. Фике замерла, ожидая вспышки той самой страшной петровской ярости, о которой ходили легенды и которую, по слухам, сын унаследовал в полной мере.
Но ярости не последовало. Пётр медленно опустил письмо, повернулся к невестке… и вдруг издал короткий, хищный, искренний смешок.
— Вот так братец Фриц! — с неподдельным восторгом воскликнул царь, постукивая свёрнутым в трубку письмом по ладони. — Игрец на флейте, мать его через забор! Каков шельма! Тюрьма… шлюхи… долговая яма… Король с таковой фантазией — прямо беда для страны.
Он подошёл к застывшей в оцепенении Фике, присел перед её креслом на одно колено, оказавшись с ней вровень, и заглянул в заплаканные глаза девочки:
— Ты чего испугалась-то, дурочка? Чего дрожишь, будто зайчонок под кустом?
— Маменька… — всхлипнула Фике, и первые горячие слёзы брызнули из её глаз. — Он бросит её в тюрьму, государь… На весь мир позор… А я… я не могла предать вас! Не могла предать Павла!
Пётр улыбнулся — широко, открыто, обнажая крепкие белые зубы. Он мягко, по-братски потрепал её по холодной щеке:
— Умница, Катюха. Настоящая русская царевна. За то, что не утаила, за то, что прямо принесла — поклон тебе от меня и великая благодарность. Другая бы вертеться начала, юлить, а ты кремень. Отец мой таких любил.
Царь поднялся, оправил кафтан и снова посмотрел на письмо:
— А насчёт Иоганны… Маменька твоя, конечно, дура, прости господи. Наделать долгов на четверть миллиона талеров — это даже для французских маркиз чересчур. Но сия дура — мать русской великой княгини. Потсдамский капрал не смеет марать честь нашей фамилии долговыми ямами!
Пётр наклонился к Фике, и в его взгляде заплясали весёлые чёртики.
— Мы с тобой, Катенька, сыграем с дядюшкой Фрицем в одну презабавную игру. Он хочет сведений? Он получит сведения! Ты станешь писать ему каждую неделю. Сама. Своей рукой и с тайными пометками, коим тебя, скорее всего, учили. Точно по тем черновикам, кои мы с матушкой и Никитой Степановичем станем тебе составлять, — царь весело подмигнул невестке. — Мы скормим ему, свину потсдамскому, отборнейшие помои! А чтобы он не тронул твою непутёвую матушку…
Пётр усмехнулся той самой опасной усмешкой, увидев которую, иноземные послы срочно бежали отписывать своим государям о том, что Россия вот-вот пойдёт войной.
— Сегодня же тайный курьер повезёт во Франкфурт вексель на двести сорок тысяч талеров от Домов Таннарил и Маэдлин. Да, я ведь не только император Всероссийский, но и государь альвов, имею право им приказывать. Мы выкупим все долги твоей маменьки до единого медяка. Тихо, через подставных лиц. И когда Фриц решит помахать перед носом Европы расписками Иоганны — окажется, что оные принадлежат… русской короне! А саму твою маменьку наши люди аккуратно выкрадут и спрячут в тихом швейцарском углу, где она станет пить козье молоко до конца дней своих и забудет дорогу к карточному столу.
