Один из киевских дружинников подошёл ближе, лицо его было почти чёрным от копоти, в глазах стоял растерянный блеск.
— Князь, — хрипло проговорил он, растирая переносицу, — тут… они не воюют. Бегут. Кричат, что сдаются.
Слова эти прозвучали в тишине странно — не было в них ни радости, ни гордости, будто что-то важное вдруг рассыпалось.
— Приказываешь… что делать? — спросил дружинник, глядя в пол.
Владимир медленно протянул ладонь к стене ближайшего дома, почувствовал под пальцами горячий, будто живой, камень.
«Сдаются» — это не была победа, не было триумфа в этом слове, только усталость, тяжесть долгой необходимости.
— Не трогать тех, кто бросил оружие, — выговорил он, голос сел окончательно, стал жёстким. — Остальных… знаете сами, как надо.
Дружинник попытался натянуть улыбку, но губы дёрнулись, вышло только хуже.
— Как скажешь, князь…
Эйнар наклонился ближе, взглянул искоса, и тихо произнёс, так, чтобы слышал только он:
— Не радостно тебе, князь.
Владимир резко повернулся, в лице мелькнула усталость, перемешанная с раздражением.
— А радоваться чему? Тому, что месяц морили их голодом? Что воду брали из луж? Что город сдался не от силы — от бессилия, оттого что просто не мог больше держаться?
Эйнар опустил глаза, долго смотрел себе под ноги.
— Я… не знаю, князь. Просто… раньше думал — князья радуются, когда побеждают.
— Тогда князья — дураки, — бросил Владимир коротко, почти с ненавистью к самому слову. — Победа — это когда выбираешь меньшее зло, понял? А здесь… здесь всё зло, только одно — чуть меньше.
Он умолк, не договорив, будто слова застряли в дыму и не могли вырваться наружу.
Слева, из развалин, выбежал корсунский старик: одежда клочьями, руки подняты, губы бледные. Он шатался, едва держась на ногах, и в глазах его было отчаяние — не страха, а чего-то ещё, более старого, глубинного, будто сам город воплотился в этом человеке, выбежавшем навстречу чужой власти и пеплу.
— Умоляю… — старик заговорил на своём, быстро, почти спотыкаясь, в голосе звучала паника, перескакивающая на мольбу. — Не жгите! Там дети… дети остались внутри, прошу вас…
Варяги переглянулись, кто-то поморщился, кто-то скривился с непониманием.
— Чего он говорит? — пробурчал один, оглядываясь на князя.
Владимир, склонившись чуть ближе, перевёл, голос его был коротким, отрывистым:
— Дети, — сказал он. — Он просит спасти детей.
Воины притихли. В тишине послышался только треск огня и приглушённые стоны за спиной. На миг повисла пауза, тугая, вязкая.
— Князь… — неуверенно подал голос один из русичей, молодой, с обожжённой щекой. — Мы же… мы стояли в осаде. Они сами выбрали это.
Владимир резко поднял голову, в глазах его мелькнуло что-то острое, чужое.
— Они не выбирали, — бросил он жёстко, будто обрезал лишние мысли. — За них выбрали я. И те, кто сидели на стенах. Не они.
Эйнар посмотрел на князя внимательно, взгляд его был тяжёлым, серьёзным.
— Тогда скажи, что делать, — тихо сказал он. — Прикажи — мы вынесем.
Владимир сжал челюсти, скулы побелели, рука в кольчуге дрогнула.
— Идите, — выговорил он наконец, голосом, который не терпел возражений. — Спасайте, кого можете. Но быстро — здесь всё горит.
Солдаты двинулись вперёд, почти бегом, не оглядываясь, а старик, шатаясь, бросился на колени, ухватился за край княжьего плаща. Пальцы его дрожали, губы что-то лепетали — то ли благодарность, то ли молитву, то ли проклятие, — Владимир не различил.
Он выдернул плащ, но не резко, не с яростью — просто не мог выносить этот взгляд снизу, этот страх, эту немую надежду.
К нему подошёл воевода, в грязном, изодранном плаще, с закопчённым лицом. Остановился рядом, будто ждал чего-то большего.
— Князь… город твой. Мы победили.
Он хотел улыбнуться, губы дрогнули, но не смог — так и остался стоять, с трудом выпрямив спину, в этом чужом, едва дышащем городе.
— Ну… поздравляю? — осторожно произнёс воевода, будто не был уверен, что здесь вообще можно поздравлять.
— Не поздравляй, — сразу, глухо отозвался Владимир, взгляд его был тяжёлым, опущенным в грязь под сапогами. — Это не торжество.
— А что? — переспросил воевода, голос его был растерян, будто он забыл, как надо говорить после победы.
Владимир провёл ладонью по лицу — копоть размазалась по коже, отчего черты стали ещё резче, будто вырезанные ножом.
— Это обмен, — сказал он наконец. — Они дали город. Я… забрал. Просто так.
Выдохнул коротко, тяжело, в этих словах слышался не триумф, а усталость от бесконечного счета.
— Ради Анны. Ради крещения. Ради того, что будет потом… Это не победа — это цена.
Воевода почесал бороду, будто хотел нащупать под пальцами ответ, но нашёл только усталость.
— Ну… цена так цена, — тихо буркнул он.
Из-за угла выскочили два варяга, таща на руках мальчика и женщину — глаза их были круглыми от страха, лица покрыты пылью и сажей. За ними клубился дым, ревел огонь, всё трещало и рушилось, будто сам город не хотел сдаваться до конца.
— Князь! — крикнул один из варягов. — Мы ведём их к шатрам! Там спокойнее, безопаснее.
— Ведите, — кивнул Владимир, не глядя, и остался стоять посреди улицы, где пламя освещало его бок, выбрасывая на лицо тени такие острые, что на миг он и сам показался выточенным из белой кости, не живым человеком, а ожившей статуей.
Мимо тянулась вереница: раненые с повязками, женщины с красными руками, старики с побелевшими губами, русичи и варяги, которые теперь были по одну сторону пролома.
Эйнар тихо тронул его за локоть, едва ощутимо, будто хотел проверить — остался ли князь здесь или ушёл куда-то внутрь себя.
— Князь… ты жив? В смысле… ты тут? — спросил он почти по-детски.
Владимир еле заметно кивнул, глаза его были пустыми, тяжёлыми.
— Жив, — выдавил он наконец.
Он смотрел, как в языках огня рушатся стены Корсуни, как новые лица проходят мимо него, будто чужие сны.
— Но это не та жизнь, которой хочется гордиться.
Эйнар на секунду замолчал, взгляд его стал задумчивым, почти добрым.
— Бывает, князь, — наконец пробормотал он. — Главное — дальше думать.
Владимир посмотрел на него сбоку, в уголке глаза зажглась тёмная искра.
— Думаю, Эйнар. Думаю каждый день, каждую ночь. И всё думаю: не слишком ли дорого нам обошлось то, ради чего мы пришли сюда.
Эйнар покосился в сторону сгоревших домов, затянул губу.
— Анна? — спросил он тихо.
Владимир глубоко вдохнул дымный, горячий воздух. В груди закололо, будто пламя добралось и туда, где всегда жила его жадная, беспокойная, ищущая что-то душа.
— Анна, — тихо произнёс он, почти шёпотом, будто сам себе. — Крещение. Русь. Всё это вместе… всё перепуталось.
Он резко, не сдерживаясь, ударил кулаком по стене — не так, чтобы сломать, просто чтобы почувствовать, как пыль осыпается под кожей, как будто только это могло отвлечь от глухого гудения внутри. Камень дрогнул, и на землю медленно посыпалась старая, серая крошка.
— А город… — выдохнул Владимир, глядя куда-то сквозь пламя, вглубь себя. — Город теперь — только залог. Не победа.
Где-то наверху, там, где дым уже рвался наружу, раздался резкий крик — короткий, надрывный. Балка с треском рухнула, высыпая целое облако золы и искр. Эйнар быстро отступил к стене, заслонился щитом, бросил взгляд на князя.
— Князь… пора отходить, — сказал он осторожно.
Владимир обернулся, задержал взгляд на пылающих руинах, на тёмных провалах окон, на языках пламени, что ползли по крышам, — и вдруг, кажется, стал старше на десять лет. Он смотрел не глазами победителя, а тем, кто остался один на один с огнём.
— Пора, — выговорил он наконец.
В этом слове не было ни силы, ни радости, ни даже усталости. Только долг — глухой и холодный, как камень. И где-то в самой глубине его голоса затаилась тень поражения там, где вокруг ждали триумфа.
Глава 91. Прибытие тени царевны
Ладья Анны входила в бухту осторожно, как зверь, которого слишком долго гнали — и теперь, наконец вырвавшись из погони, тот не решался довериться покою, что простирался впереди. Пурпурные паруса, некогда гордые и ровные, были теперь выгоревшими, выцветшими до странной тусклой охры, натянутыми с одной стороны неровно, а по краям подраны ветром и солью — будто сама ткань давно забыла, что значит быть символом власти и триумфа. Каждый порыв свежего, пропитанного гарью воздуха заставлял парус жалобно дрожать, и в этом трепете сквозила какая-то усталость — не только ветра, но и самой истории.
