В шатре повисла тишина — не тяжёлая, нет, а живая, внимательная. В этих простых словах вдруг открылось всё, что было не высказано за долгие месяцы: боль, усталость, страх, неуверенность. Кира глубоко вдохнула, будто старалась вытолкнуть из груди этот комок.
— Он делает то, что считает нужным, — сказала она тихо, глядя на свои руки, чтобы не встретиться глазами с варягами.
— Знаем, — пробормотал рыжебородый, лицо его стало задумчивым. — Но видно, что тебе рядом с ним тяжело.
Он бросил взгляд в сторону выхода, будто ожидал, что сейчас войдёт кто-то чужой, кто-то, кто снова принесёт в этот шатёр запах пороха, тревогу и весть о наступающей ночи.
— Ты будто всё время… как на краю сидишь, — прозвучало откуда-то сбоку, голос старого рыжебородого был негромким, но в этой простоте чувствовалось что-то тревожное.
Эйнар поднял голову, чуть прищурился, словно приглядываясь к Кире сквозь полумрак и дым.
— Мы это видим, — упрямо сказал он. — Думаешь, мы глупые? Или слепые, что ли?
— Я вас лечу, а не жаловаться пришла, — ответила она резко, но в голосе прорезалась усталость, тяжёлая, вязкая, как остывающий воск.
— А мы — не жалобы слушать, — не отставал тёмнобородый, его голос был твёрд и спокоен, будто он говорил не первый раз такие слова. — Просто… мы знаем князей. По разным шатрам ходили, не первый год на свете. И видели, как меняются они. Как становятся другими.
Он замолчал, глядя куда-то в жаровню, где мерцал неровный огонь.
— И как ломают тех, кто рядом, — тихо добавил он, едва слышно.
В шатре сгустилась тишина — плотная, настороженная, будто само пространство стало теснее.
Кира не ответила. Она потянулась к тазу с водой, чтобы сменить тряпицу, но пальцы вдруг дрогнули — короткая слабость, которую заметить мог только тот, кто давно смотрит в её сторону.
Молодой варяг, тот самый со шрамом на щеке, поднял глаза и негромко сказал:
— Если он тебе боль причиняет… ты только скажи нам.
Варяги вокруг шевельнулись: кто-то сел выше, другой отложил руку на колено, плечи расправились, взгляды заострились.
— Мы за тебя станем, — прозвучало хрипло, но твёрдо. — Мы… ну… мы тебя уважаем, княгиня.
Она замерла с мокрой тряпицей в руке, вдруг почувствовав, как странно дрожит воздух — будто от невыговоренной просьбы, от чего-то большого, что не помещалось ни в словах, ни в тесном шатре.
— Это не ваше дело, — вымолвила Кира, и голос её стал тише, чем хотелось бы.
— Наша княгиня — это наше дело, — упрямо бросил Эйнар, глядя ей в лицо. — Мы не рабы. Мы — варяги, поняла? Мы ещё к его отцу ходили, не такого видали.
Он ткнул большим пальцем за спину, будто указывал не только на прошлое, но и на то, что за его плечами стоит целая жизнь.
— Мы знаем, как бывает, когда князь голову теряет, — медленно добавил он. — И видели, как первыми гибнут те, кто ближе всех.
Кира вдруг выдохнула глубоко, легко, словно впервые за день позволила себе дышать не только для других, но и для себя. Она посмотрела на них: на их шрамы, на упрямые взгляды, на усталые, но честные лица. В каждом из них чувствовалась не только сила, но и осторожная забота, как у людей, много раз бывших на войне и слишком хорошо знающих цену храбрости — и храбрости, и страха.
— Спасибо, — едва слышно сказала она, будто боялась, что слова, сказанные вслух, разбудят что-то лишнее. — Но не вмешивайтесь. Прошу вас. Это… не то, где ваша сила поможет.
Тёмнобородый чуть наклонил голову, его глаза стали серьёзнее, чем обычно — ни капли насмешки, только тревога, вбитая годами службы и битв.
— А ты сама сможешь? — спросил он негромко, будто держал в руках что-то хрупкое.
Она не ответила — только опустила взгляд, в этот момент кажется, что тени от костра легли на её лицо ещё глубже.
Внезапно по лагерю снова перекатился глухой удар тарана. Ткань шатра дрогнула, варяги вздрогнули плечами, кто-то невольно потянулся к мечу, будто за стенкой, а не на скамье.
Кира подняла глаза на звук, вгляделась в просвет полога, туда, где клубился сизый дым, где вдали чернели городские стены, такие далёкие и близкие одновременно.
Эйнар пробормотал с той простотой, что бывает у людей, давно лишённых иллюзий:
— Если князь возьмёт город… он станет хуже. Мы это видим, понимаем. А ты? Готова к этому?
Она медленно посмотрела на окровавленную тряпицу в руке, будто искала там ответ, будто кровь на ткани — это и есть её судьба, то, что невозможно смыть или переиграть.
«Нет, — отозвалось в ней, тихо, безропотно. — Нет, не готова. Но выбора нет. Никогда не было».
И в этот странный вечер, впервые за долгие недели, она почувствовала рядом не только боль, не только одиночество — но и то, как невидимая, скупая, грубая поддержка лежит у неё за спиной. Хоть на миг — но почувствовала.
Стена поддавалась долго, неохотно — вначале едва слышно треснула, как тонкая кость в ледяную ночь, потом пошла рябью по камню, осыпаясь вниз тяжёлой, ломкой крошкой. Пыль заволокла всё вокруг, дым тянулся сплошной тучей, пока наконец пролом не осел внутрь, рассыпавшись с оглушительным ревом, увлекая за собой всё — и грязный воздух, и крики, и тоску долгой осады.
У самого края, почти у самого тарана, стоял Владимир. Он вперился взглядом туда, где только что была стена, и теперь зияла грубая, неопрятная дыра, вся в пыли, в хаосе обломков. Дым щипал глаза до слёз, ветер с реки лизал лицо солёными губами, и этот ветер пах железом, потом и пеплом. Кругом сновали варяги, кричали друг другу, но он не различал слов — всё слилось в один низкий, глухой гул, будто внутри черепа гремело забытое море.
— Князь! — из сумрака вынырнул воевода, весь в копоти, щеки его были чёрными, как уголь. — Стена ушла! Можно входить!
— Ведите. Быстро, — отозвался Владимир. Голос его был хриплым, чужим, словно он всю ночь не кричал, а глотал горячий дым.
Воевода кивнул, широким жестом повёл копьём к пролому.
— Варяги впереди! Русичи за ними! Не зевать, пока они… ну…
— Пока они живы, — глухо подхватил Владимир, даже не глядя на собеседника.
Воевода коротко взглянул на него из-под закопчённых бровей.
— Да… пока живы.
Пролом гудел — будто город сам простонал, вздрогнул, но не сдался. За пеленой пыли мелькали жёлтые и красные пятна — факелы, вспышки пламени, огонь в чёрных окнах. Крики рвались наружу не триумфом, а срывом — испуганные, рваные, похожие на крик животного, которого загнали в угол.
Владимир посмотрел на варягов, что столпились рядом: измождённые, в грязных доспехах, с потемневшими лицами, но — живые, упрямые.
— Готовы? — спросил он, голос будто прокатывался по булыжникам, низкий, тяжёлый.
— Готовы, князь, — отозвался Эйнар, тот самый, что ещё вчера стонал под рукой Киры. Сейчас он держал копьё так крепко, что костяшки побелели, а пот с шеи стекал прямо в воротник.
— Ну пошли, — бросил Владимир, не оглядываясь. — Решили — идём до конца.
Он шагнул первым в пыль, в тесноту пролома, где каждый вдох жёг горло. Пыль оседала на волосы, на брови, липла к губам. Под ногами сыпались мелкие камни, отдавало жаром и гарью, отовсюду пахло ржавчиной и горячим, ломким камнем. Позади надвигался глухой, уверенный топот сапог, команды срывались на лай, звон металла отдавался в сердце.
Проход оказался тесным, едва ли не касаясь плечами развороченных стен. Когда они выбрались на внутреннюю улицу, прямо справа рухнул горящий дом, с оглушительным треском, что пронзил уши, как раскалённая спица. Варяги инстинктивно отшатнулись, пригибаясь — и на миг стало темно от пыли и золы.
— Чёртова жаровня… — выдохнул Эйнар сквозь зубы, втягивая в лёгкие горячий дым. — Они что, сами свой город подожгли?
— Или ветер, — хрипло откликнулся кто-то сзади, кашляя. — Тут всё высохло до трухи.
Владимир провёл взглядом по засыпанной улице. Люди метались между рухнувшими балками, кто-то пытался вытащить детей из-под завалов, по дворам сновали фигуры — не бойцы, не защитники, а просто испуганные, оборванные жители, потерявшие свой дом за одну вспышку. Дым был такой густой, что им можно было захлебнуться — он ел глаза, резал горло, ложился на плечи, будто мешок.
