Кира стояла над скрипучим настилом, склонившись к плечу молодого дружинника, чьё лицо казалось болезненно прозрачным в этом полумраке. Она промывала его рану — осторожно, но быстро, руки её работали привычно, и в каждом движении сквозила сдержанная тревога. Парень едва сдерживал стоны: время от времени он рвал губами воздух, будто надеясь, что так боль отступит хоть на миг. На полу рядом стояла миска с мутной водой, окрашенной кровью в неживой розовый цвет; слабый пар поднимался над нею, смешиваясь с запахами, разносившимися по шатру.
Сбоку один из лекарей, худой и серый, словно часть шатра, осторожно протянул шею, заглядывая под руки Киры.
— Осторожнее, княгиня… там глубоко, если заденете… — проговорил один из лекарей, голосом усталым и вкрадчивым, будто опасался потревожить не только больного, но и сам воздух вокруг.
— Я вижу, — коротко ответила она, не отрывая взгляда от раны.
Голос Киры был хрупким и сухим, словно и её саму за этот день выжгло этой жарой и запахами крови, как выжигают металл в горне. За стенами шатра вспыхнул чей-то резкий выкрик — словно удар плетью.
— Подвинуть баллисту! Левее! Я сказал — левее, а не вниз, что вы творите, слепые?!
Дружинник под руками женщины вздрогнул всем телом, но смолчал, только чуть сильнее вцепившись в край настила.
— Это князь… — прошептал один из лекарей, едва слышно, будто это имя могло обжечь.
— Я знаю, — бросила Кира, не поворачивая головы. Руки её всё так же осторожно скользили по разорванной коже.
Тень легла на пологу, закрывая остатки света. Внутри сразу стало будто теснее, воздух загустел от тревоги. Лекари и раненые притихли, словно по неведомому приказу.
Владимир ступил в шатёр внезапно, не дав ни малейшего знака. Его шаг был твёрдым, решительным, будто он мог пересилить и этот затхлый воздух, и страх. На плечах князя лежала дорожная пыль, на рукавах — засохшие пятна крови. Его глаза сверкали из-под бровей холодно и остро, как клинки, вынутые из ножен. Он медленно окинул шатёр взглядом — взгляд этот был тяжёлым, требовательным, словно Владимир хотел убедиться: всё в его власти, всё под контролем.
— Ты здесь? — тихо спросил он, и в голосе прозвучала не только усталость, но и едва заметная трещинка, в которой угадывалось раздражение, что-то резкое и не до конца понятное.
— А где мне быть? — ответила она низко, не глядя в его сторону. — В твоих пышных шатрах, где ты решаешь, сколько ещё дней морить город голодом?
Он медленно вдохнул, будто пытался унять в себе что-то неудобное, сдерживаемое.
— Не начинай, — тихо проговорил он, взглядом упираясь куда-то вглубь шатра, будто старался скрыть в этом взгляде усталость и колючий страх. Голос Владимира прозвучал глухо, но решительно, без обычной властности — лишь едва заметная просьба дрожала в его словах.
— Для тебя всегда «не время», — откликнулась она мгновенно, голосом упрямым, в котором сквозила накопленная за дни усталость. — Для них, — кивнула Кира в сторону раненых, что лежали рядами на истёртых подстилках, — сейчас и есть время. Для тех, что за стенами, тоже. Только для тебя одного — никогда.
Он приблизился, шаги его были глухими, как удары сердца на исходе. Остановился у неё за спиной, и тень от фигуры легла длинной полосой на грязный пол шатра.
— Выходи, — сказал Владимир, тихо, но с той же неотвратимостью, с какой выносится приговор. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Я занята, — отрезала она, и голос её стал твёрд, словно осколок стекла. — Если сейчас бросить, он умрёт. Рана грязная — туда уже набилось столько мерзости…
Владимир вдруг резко наклонился, схватил миску обеими руками и поставил её на другой край стола с такой силой, что вода перелилась через край и брызнула на кожу Киры, мгновенно остудив ладонь. На лице его мелькнула нетерпимость — тонкая, почти детская.
— Я сказал: выйди, — голос его стал резким, стальным, не терпящим возражений.
Дружинник, что лежал под руками Киры, вдруг застыл, не смея даже вздохнуть.
Она медленно выпрямилась, жестко опустив руки, и, не оборачиваясь, шагнула к выходу, только плечи её едва заметно дрогнули. Женщина прошла за полог, не замедлив шага, не бросив взгляда на Владимира — знала, что он всё равно последует за ней.
Снаружи их сразу встретила жара, густая, обжигающая, смешанная с запахом дыма и гари. В воздухе плыл жар, тяжёлый, как натянутая струна. Над воротами глухо гремел таран, ритмично и зловеще. Крики солдат сплетались с ветром, что приносил морскую сырость и тонкий вкус соли на губах.
Он настиг её у края шатра, резко схватил за локоть, стиснув так, что она почувствовала дрожь в его пальцах. Отвёл в сторону, подальше от дороги и глаз.
— Что? — спросила она, голосом резким, почти вызывающим.
Владимир метнул быстрый, раздражённый взгляд, будто не решался выговорить всё сразу.
— Ты видела? — процедил он сквозь зубы. — Ты видела, что они сделали вчера? Как пытались поджечь наш водопровод? Как ночью стреляли по нашим окопам?
Он шагнул ближе, и в его лице мелькнуло что-то острое, беспокойное.
— Ты понимаешь, что это война, а не игра в милость? — голос Владимира был глух, словно с трудом пробивался сквозь сжатую челюсть, сквозь злость и невыносимое напряжение последних дней.
— А ты понимаешь, что это шантаж? — она не отступила, глаза её были темнее обычного, в них плескался глухой упрёк, который она не позволяла себе раньше. — Ты ведь не просто сражаешься. Ты давишь их, как давят насекомых. Ты перекрыл воду, отрезал пищу… ты…
— Да! — голос его сорвался, неожиданно вспыхнул яростью. — Да, перекрыл! Потому что это работает! Потому что они слишком гордые, чтобы просто сдаться, а гордость ломается быстрее, чем кости!
Он с силой ткнул пальцем в сторону города, будто желая проткнуть его взглядом, растоптать на глазах.
— Там никто не выйдет, пока не будут стоять на коленях! Их дворяне прячутся за спинами собственных людей, держат их, как живые щиты, — так пусть погибают первыми! Мне их жалеть, что ли?
— Людей? — спросила она так тихо, что вопрос повис между ними тонкой и неразрешимой паузой.
Он замер, только на миг, будто осечка в механизме, потом снова поднял голос — уже хрипловато, жестко.
— Это не люди, — бросил он, холодно, отрывисто. — Это враги. Это та стена, что стоит между мной и тем, что мне нужно.
Палец его снова дернулся в сторону города — с раздражением, с нетерпением, как будто он видел там не крепостные башни, а запертую шкатулку с давно положенной для него наградой.
— Мне нужна Анна. Мне нужен этот договор. Мне нужна победа, слышишь? Только это и важно. Всё остальное — потом.
Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица, где теперь читалось не только упрямство, но и отчаяние.
— Вижу, — произнесла Кира, и голос её стал чужим, будто отдалённым. — Всё, что тебе нужно — это ты сам. Твоя выгода, твоя победа.
Он шагнул к ней, резкий, почти угрожающий, лицо его пылало жаром и злостью, в каждом движении читалась готовность сорваться.
— Не говори так, — процедил он, губы побелели от сдерживаемого напряжения, а глаза сузились, будто любая её реплика ранила сильнее стрел. — Ты не знаешь, что здесь происходит.
— Знаю, — не дала договорить она, голос её был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась усталость, как у человека, слишком много раз наступавшего на больной мозоль. — Я видела мальчика утром. Семнадцать лет, не больше. Его привезли сюда без ноги, он кричал: «Скажите князю, что я больше не могу». Ты знаешь, что ответил твой воевода?
Владимир молчал, но в этом молчании слышался скрежет зубов и глухая злость на всё вокруг.
— «Ничего, мальчишка, князь доволен», — произнесла Кира с горечью, будто во рту у неё застряла сталь.
Лицо его исказилось — на секунду будто съёжилось, стало чужим, недобрым.
— Воеводы… дураки, — выдохнул он, бросая слова будто камни в стену. — Они и понятия не имеют, что для меня важно, а что нет.
