— Господи, да при чём тут книжки, — устало сказал Владимир. — Ты меня совсем не слушаешь.
— Слушаю, — возразила она. — Ты сначала обещаешь мне, что я буду первой. Потом говоришь «душа сына». Что дальше?
— Дальше, — медленно произнёс он, — я говорю, что твоё упрямство может стоить нам всего.
— Вот, — кивнула она. — Теперь честно.
— Расскажи.
Он выпрямился, в голосе снова зазвучала сталь, та самая, которой он привычно давил дружину.
— Ты ходишь по Подолу, — начал Владимир. — Шепчешься с этими христианами. Ты уже известна. Твоё имя среди них — как знамя.
Он зло усмехнулся.
— Княгиня, которая слушает их «милосердие», их сказки про одного бога. Они тебя почти святой считают.
Он ткнул пальцем в пол.
— И когда я крещусь, они скажут: «вот, видите, наша княгиня сказала ему, что так надо». Они будут к тебе тянуться ещё больше.
Он наклонился вперёд.
— А если ты скажешь вслух: «нет, я не верю, я не иду» — что будет?
— Они начнут делиться. Одни — за тебя, другие — против. Священники начнут шептать, что в доме князя есть неверная женщина. Греки начнут требовать, чтобы я навёл порядок. Жрецы местные, которые и так злы, скажут: «вот, смотрите, княгиня веры новой не принимает, значит, он сам не уверен». Они начнут играть на этом.
Он сжал челюсти.
— И в итоге меня будут дёргать со всех сторон. Через тебя.
— То есть я — удобная точка давления, — спокойно подытожила она.
— Да, — не стал отрицать он. — И если ты будешь упираться, страдать будем не только ты.
Он стал говорить жёстче.
— Эти твои подольские христиане. Эти Феодор с сыном. Их первым делом заденет. Скажут: «вот, твоя ведьма не хочет креститься — значит, вы её научили». Слуги, которые к тебе тянутся, — их будут подозревать. Братислава… — он оборвал, но взгляд сам поехал в сторону занавески.
Там тихо сопел ребёнок.
— Его тоже могут использовать, — договорил Владимир. — Скажут: «сын живёт в доме, где мать — язычница, несмотря на крещение князя». Начнут шептать, что он не такой.
Он выдохнул.
— Ты думаешь, я этого не вижу? Думаешь, я не считаю ходы дальше одного шага?
Кира молчала, глядя в пол.
— Я не хочу тебе угрожать, — сказал он тише. — Но я хочу, чтобы ты понимала: твоё «я не хочу» — это не просто слова в этой комнате. Это волны по всему городу.
— Понимаю, — ответила она. Голос был глухим.
— Тогда… — он потянулся к ней ладонью, не дотронулся, остановился в воздухе. — Тогда будь умной. Сделай это вместе со мной. Крещение.
Он призвал мягкость, которой у него почти не осталось.
— Ты будешь первой при дворе. Ты станешь не просто женой князя. Тебя будут уважать и там, и здесь. Ты сможешь защищать своих. Сможешь говорить с их священниками на равных. Твой сын будет…
— Хватит, — тихо сказала она.
Он замолк.
— Я слышала всё, — сказала она. — И про «первую при дворе», и про «душу сына», и про «волны по городу».
Она подняла голову. Лицо было бледным, но спокойным.
— Теперь слушай ты, — сказала Кира. — Внимательно.
Владимир напрягся.
— Я не приму твою рабскую веру, — сказала она медленно, отчётливо. — Не потому что «я против тебя», не потому что «я упрямая баба», как ты любишь думать. А потому что я вижу, что это за штука.
Она чуть наклонилась.
— Ты хочешь быть их рабом — будь. Это твой выбор. Тебе нравится обменивать кровь на благословения, менять богов как щиты — меня не заставляй делать то же самое. Я не буду принимать веру как часть политической сделки.
Он сжал губы в тонкую линию.
— Слова красивые, — сказал он. — А когда за ними придут с мечами?
— Пусть приходят, — сказала она. — Хочешь — убей меня сам. Прямо сейчас. Так честнее будет. Чем заставлять меня кланяться чужому богу ради твоих договоров.
Он вскинулся.
— Не неси чушь, — резко бросил он. — Никто тебя сейчас…
— Тогда слушай до конца, — перебила она.
Глаза у неё блестели, но голос не дрожал.
— Я не буду христианкой, потому что ты так решил. Потому что греки так решили. Потому что священник так сказал. Моя вера — не твоя игрушка. Хочешь — считай меня язычницей. Ведьмой. Кем угодно. Но это твой ярлык, не моя скотина.
Она выпрямилась.
— И ещё раз. Хочешь сам — будь рабом. Меня не заставляй быть рабом. Всё.
Повисла тишина. Только за занавеской шмыгнул носом Братислав и перевернулся, простонал во сне.
Владимир сидел, уставившись в пол. Пальцы его так и застыли между ними, недотянувшись до её колена.
— Ты не понимаешь, — глухо сказал он наконец. — Что за слова ты сейчас говоришь.
— Понимаю, — возразила она. — Очень хорошо понимаю.
Она встала с лавки.
— Кира, — рыкнул он. — Стоять.
Она остановилась, но не обернулась.
— Ты… — он искал угрозу, не находил подходящих слов. — Ты своим упрямством…
— Моё упрямство — это всё, что у меня осталось, — сказала она. — И я не отдам его ни тебе, ни твоим грекам.
Он хотел встать, схватить её за руку, как делал раньше, но не двинулся. Только ударил кулаком по колену.
— Тебе это дорого обойдётся, — выговорил он.
— Мне уже дорого обошлось, — ответила она. — С любого конца.
Она повернулась к нему лицом ещё раз.
— Ты можешь угрожать мне, можешь давить через сына, через слуг, через город. Но если ты хоть раз попытаешься сломать именно это — то, что я верю не так, как тебе выгодно, — ты потеряешь меня совсем. Не как бабу в постели, не как…
Она махнула рукой.
— А как единственного человека, который говорит тебе правду.
Он тихо, тяжело выдохнул.
— И ты думаешь, я этого не боюсь? — спросил он устало. — Думаешь, я просто так здесь сижу, в твоей светлице, вместо того чтобы пьянствовать с дружиной?
— Думаю, ты пытаешься купить моё согласие, — ответила она. — А я не продаюсь.
Он усмехнулся — коротко, без радости.
— Первый раз, когда торговля не удалась, — сказал он. — Надо же.
— Не последний, — сказала она. — Привыкай.
Пару мгновений они молча смотрели друг на друга — как два человека, стоящие по разные стороны уже обозначенной черты.
— Ладно, — наконец сказал он и поднялся резким движением. — Ладно. Ты сказала своё.
Он кивнул, будто ставил точку в торговле.
— Я тоже скажу: если из-за твоего упрямства пострадают те, кого ты пытаешься защитить… не жди, что я буду мягким. Я князь, Кира. Не забывай.
— А я — не твоя вещь, — ответила она. — Тоже не забывай.
Он дернул уголком рта.
— Посмотрим, кто кого забудет, — бросил он.
Он резко встал, не глядя на неё, шагнул к выходу, откинул полог — тот со звоном кольца ударил о косяк, короткое эхо скользнуло по потолку. Шаги его исчезли в коридоре, оставив за собой только взвесь дыма и недосказанных слов.
В светлицу тут же вернулась жизнь, но другая, чужая: за занавеской опять раздалось тяжёлое, убаюкивающее сопение — кормилица качала ребёнка с прежней, равнодушной заботой. Где‑то сбоку вновь ожил тихий, размеренный стук веретена: девки, переглянувшись, решились войти, скользнули по полу, стараясь не встречаться с Кирой глазами, не тревожить её молчание.
Кира медленно опустилась обратно на лавку, будто потеряла всю силу за короткую минуту разговора. Села, не разогнувшись до конца, плечи опустились, волосы чуть соскользнули на лицо. Она уставилась на свои ладони — жилистые, усталые, с тонкими, крепкими пальцами. Костяшки еще белели от недавнего напряжения, а в складках ладоней читалась вся тяжесть последних дней: пережитое, сдержанное, непроговорённое.
Мир вокруг снова сузился до этих рук, до блика света на ногте, до слабого тепла от уголька в очаге. Всё остальное — чужие голоса, хлопоты, тревоги — стало как будто не её, далёким и неважным.
Глава 90. Битва за Корсунь
Шатёр лекаря стоял низко, будто пригибался под тяжестью всех своих обитателей; внутри всё наполняло удушливое, тяжёлое марево, густое от запахов крови, солёной морской влаги и мокрой, давно не меняной пакли. Стены шатра были исписаны пятнами тени, ржавыми полосами и случайными мазками чьих-то поспешных рук. Через приоткрытую щель в пологе врывался разгорячённый, будто ссорящийся с тишиной, ветер, что приносил обрывки голосов — резкие выкрики командиров, сухой лязг оружия, и тяжёлый, глухой гул тарана, похожий на удары больного, мучительно бьющегося сердца.
