Он кивнул, будто принял удар.
— И всё же, — медленно сказал он, — мне кажется, ты всё равно пойдёшь за этим богом.
Он криво усмехнулся.
— Ты же его давно выбрала. Не меня.
Она посмотрела в огонь.
— Я давно не выбираю «между тобой и кем-то», — сказала она. — Я выбираю между тем, что оставит в живых детей. И тем, что их убьёт. Если твой бог окажется по эту сторону — посмотрим.
Он откинулся к стене и ударился затылком о ковёр.
— Снова про детей, — пробормотал он. — Всегда про них. Ни разу не про меня.
— Про тебя тоже, — сказала она. — Только ты этого не любишь слышать.
Владимир замолчал. Долго, очень долго сидел, глядя в угли. Плечи чуть опали, дыхание стало ровнее, но напряжение не ушло.
— Хорошо, — повторил он, уже тише. — Крещение будет. Анна… тоже.
Он повернул к ней голову.
— Но знай: я тебе это не как милость говорю. Просто… я устал делать вид, что знаю, что для тебя лучше.
— А я устала объяснять, — ответила она. — Так что давай считать, что мы оба немного честнее стали.
Он усмехнулся — еле заметно.
— Немного, — сказал он.
Она поднялась с лавки.
— Куда? — спросил он.
— В свою светлицу, — ответила она. — Посмотреть, не слишком ли чисто.
Он кивнул.
— Кира, — окликнул он, когда она уже взялась за полог.
Она обернулась.
— Да?
Он помедлил.
— Если… если ты решишь креститься… — он вздохнул. — Не делай это из-за меня. Ладно?
— Не волнуйся, — спокойно сказала она. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы из-за тебя менять бога.
Они встретились взглядами лишь на секунду. В глазах Владимира стояли боль, усталость, злость, упрямое нежелание признать своё бессилие, накопившееся за дни и ночи. В её взгляде — не только страх, но и что-то острое, жёсткое, словно кость: внутренняя решимость, которую не сломать даже близостью, даже болью.
Он задержал дыхание, будто хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов — только сжал губы, опустил глаза обратно к огню, позволив себе быть уязвимым, хоть и всего на миг.
Кира поднялась с лавки, двинулась к выходу не спеша, будто каждый шаг давался с трудом. Полог за её спиной опустился плавно, отрезая тяжёлый, спертый воздух его покоев. Владимир так и остался сидеть у очага, неподвижный, сгорбленный, в полутени, где между отсветами углей тянулись длинные, густые тени. Он слушал, как её шаги удаляются — не решаясь ни звать, ни обернуться, ни подняться.
Уже в коридоре, где пахло влажной штукатуркой, старым дымом и чем-то горьким, Кира выдохнула — медленно, тяжело, будто выбрасывая из себя весь груз слов и тишины. Внутри всё ещё дрожало, сердце било навзрыд, но поверх этого дрожания уже застывало что-то новое: холодное, твёрдое, как камень. Не позволяющее рассыпаться, не позволяющее больше возвращаться назад.
«Хорошо. Ты выбрал свой путь. Теперь я выберу свой», — мелькнуло у неё в мыслях.
Она пошла дальше по тёмному переходу к своей светлице, не ускоряя шаг — будто каждое движение становилось теперь частью нового, неведомого, но уже своего пути. За её спиной оставались и шум совета, и чужая усталость, и всё, что больше не имело для неё прежней силы.
Глава 89.Цепь аргументов и угроз
Светлица была натоплена добела — воздух плотный, сладкий от мёда и чуть густой от молока, а поверх всего лежал травяной дух, будто по полу кто-то только что разложил свежие стебли. Кире от этого уюта становилось только тяжелее — запах детства, покоя, той жизни, в которой теперь не было места. Она сидела у окна, склонившись к вышивке на ткани, будто изучала стежок за стежком, но взгляд её всё равно ускользал наружу — туда, к далёкому холму, где стояло капище. Там, за городом, дым тянулся к небу ещё с самого утра, а сейчас осталась только тонкая память о нём в вечерней серости. Привычка высматривать — упрямая, как боль: вроде и нет больше ничего, а всё равно ждёшь, что снова увидишь зловещую полоску над крышами.
У стены девка тянула веретено — раз, другой: ровный шорох шерсти, ритмичный стук по прялке. Кормилица, спрятавшись за занавеской, пела тихо, качая Братислава, — песенка была старая, как сама печь, но от этих напевов становилось только теснее в груди. На лавке у очага лежала раскрытая корзина: белые клубки смотрели в потолок, пусто, беззвучно, как чужие глаза.
Кира сидела, не двигаясь, вся внимание будто ушло в даль. В этот момент дверь раскрылась — без стука, резко, только петли коротко скрипнули. Веретено тут же застыло в руке девки, та подскочила, перехватила шерсть, чуть не выронив её на пол. Глаза испуганно метнулись к двери — ожидание и страх смешались в одном движении.
Кормилица за занавеской умолкла на полуслове, Братислав захныкал во сне, и по комнате прокатилась тихая, тяжёлая пауза. Вошедший шагнул вперёд, и свет от лучины дрогнул, вытянувшись к двери, словно и он тянулся узнать, кто пришёл — с вестью или с бедой.
— Князь… — прошептала она и припала к полу.
Кира подняла голову, словно проснулась от долгой задумчивости. В дверях стоял Владимир — вошёл он не спеша, неслышно для человека его роста, и даже походка у него была какая-то осторожная, по‑ношенному тяжёлая, будто в каждом шаге чувствовался вес прошедших дней. Лицо его, однако, не было ни тёмным, ни грозным, как бывало после ночных советов или дурных вестей. Наоборот — во взгляде мелькала собранность, какая-то новая мягкость, утомлённая, но чистая, как первый утренний снег, который ещё не успел растерять свою невинность.
Он, не останавливаясь, скинул с плеч плащ — тяжёлый, измятый, с сырой каймой, — и бросил его на ближайшую лавку, не заботясь о том, как он ляжет, расправится ли складка, или потянет за собой кусок ковра. В движении не было ни раздражения, ни суеты — только усталость и полная, безоговорочная привычка к дому, к этой светлице, к людям в ней.
Вошёл он глубже, и девка у стены мгновенно опустила глаза, спрятала руки за спину. Кормилица за занавеской шепнула что-то убаюкивающее, покачивая Братислава сильнее. Кира смотрела на мужа с удивлением, почти с тревогой — он был в этот вечер не тот, к какому привыкла: в нём не читалась злоба, не плескалась обида, не звенела усталость командовать.
Всё вокруг — пряжа на лавке, молочный дух, усталый шелест шерсти, — замерло в этой тишине, в короткой паузе между прошлым и тем, что он собирался сказать.
— Вон, — коротко кинул он в сторону девушек. — Все.
Потом, чуть смягчив голос:
— И ты, Дуня, тоже. Пусть только кормилица останется, если надо.
— Так княжич спит… — осторожно пискнула кормилица из-за занавески.
— Тем более не мешай, — буркнул он.
Светлица опустела почти мгновенно, словно весь воздух в ней вдруг поменял направление: девка, неловко сгребая клубки, быстро выскользнула за дверь, юбка её шуршала по полу — этот звук потянул за собой и кормилку, та кивнула Кире и тихо прошептала «помолимся» на прощание, будто извиняясь за своё присутствие. За занавеской стих детский шёпот, дверь затворилась едва слышно.
Осталась только тишина, густая, как мед в чаше: слышно было, как треснул уголь в очаге, как потянуло лёгким дымком к потолку, как по полу растекался свет от лучины. Всё пространство вдруг стало больше, темнее, тише — светлица словно ушла под воду, где каждый звук становится вдвое тяжелее.
Кира не встала. Она сидела у окна, руки сжаты в замке, пальцы чуть побелели, взгляд всё ещё скользил по стеклу, где отражался её собственный силуэт. Она не смотрела на Владимира, не двинулась, будто и не заметила, как изменился воздух, как он вошёл, как все ушли. Внутри неё всё было недвижимо — только сердце билось слишком быстро, слишком громко для такой тишины.
— Снова без стука, — сказала она, глядя на него.
— Это мой терем, — ответил Владимир. Но прозвучало без привычной грубости, скорее как констатация.
Владимир прошёл через всю светлицу, шаг его был тяжёлым, но в этот раз не звучал ни угрозой, ни усталостью — только осторожным вниманием. Он опустился на лавку напротив, присел низко, так что его плечи и голова оказались почти на одном уровне с линией огня в очаге. Руки сложил, сцепив пальцы, локтями уткнулся в колени.
