Владимир поднял на неё взгляд.
— Официально. По их закону. Всё остальное… как бы…
— Как бы не считается, — подсказала она.
— Как бы не жена, — кивнул он. — Но… у них есть монастыри. Места, где… где женщина может…
— То есть, — перебила она, чувствуя, как во рту становится сухо, — ты мне предлагаешь уйти в монастырь.
Он кашлянул.
— Не… сразу. Сначала…
— А потом? — не отпускала она. — Потом, когда ты окрестишься, женишься на Анне, скажешь: «всё, теперь по их закону у меня может быть только одна жена». И что будет со мной?
— Меня… спрячут. Уберут. Отведут куда-то, где я не буду мешать твоему новому образу. Верно?
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Я не сказал «уберут», — процедил он. — Не передёргивай. Я… думаю, надо сделать так, чтобы ты была… под защитой. Чтобы никто не тронул. В монастыре… тебя не посмеют…
— Тронуть, — закончила она. — Очень удобно.
Кира чуть наклонила голову.
— Ты понимаешь, как это звучит, Владимир? Ты приносишь меня в жертву своему новому богу, чтобы старые успокоились?
— Не сравнивай! — вспыхнул он. — Я тебя не на камень тащу. Я, наоборот, хочу, чтобы ты жила. Чтобы тебя не начали дёргать греки, не начали коситься свои. Ты не будешь, как… — он сглотнул. — Как остальные. Ты выше всего этого.
— Выше — это где-то за стеной, да? — спросила она. — Где не видно.
— Кира… — он сжал переносицу. — Ты сама хотела, чтобы кровь перестала литься. Чтобы… капища исчезли. Чтобы… — он махнул рукой. — Это путь. Один из.
— Путь чего? — спросила она. — Того, что ты станешь святым в их книжках, а я — шепотом где-то в конце?
— Ты меня уже и не любишь. Так ведь?
Он резко втянул воздух, будто она ударила его.
— Причём тут «любишь», — выдохнул он. — Опять ты за своё. Всё «любишь — не любишь». Это…
— Для тебя — да, — перебила она. — Это всегда «неважно». Главное — рать, стены, книги.
— А для меня? В каком месте я-то здесь стою? В строке между «взял Анну» и «крестил Русь»?
Он нервно усмехнулся, но в глазах было пусто.
— Ты хочешь, чтобы в этих книгах написали: «Владимир не стал креститься, потому что одна женщина сказала ему: "не уходи"»? Так?
— Я хочу, чтобы в твоей голове было место хоть для кого-то, кроме тебя самого и твоих планов, — жёстко сказала она. — И да, я хочу знать: ты сейчас говоришь со мной как с чужой или как с той, с которой обещал жить? Там, в Новгородском лесу. Помнишь?
— Это было давно, — глухо сказал он. — Тогда я был…
— Человеком, — подсказала она.
Он резко посмотрел на неё.
— А сейчас кто?
— Князь, — ответила она. — Только князь. И всё.
Он сжал зубы так, что на шее вздулись жилы.
— Ты думаешь, мне нравится это? — прошипел он. — Ты думаешь, я не устал? Но… — он махнул рукой, оборвав фразу. — Если я сейчас выберу тебя, а не Анну — я выберу твою жизнь, да. Но я поставлю под удар сына. Всех. Всё, что строил.
— Я не могу так.
— А я не могу согласиться, — спокойно сказала она.
— В смысле? — жёстко.
Кира вдохнула поглубже.
— В прямом.
Она говорила медленно, отчётливо, как на медицинском разборе.
— Я не пойду в монастырь по твоей воле. Ни сейчас, ни потом. Не стану частью игры, где ты выставляешь меня в стороне, чтобы твои греки были спокойны. Хочешь креститься — крестись. Хочешь брака с Анной — женись. Но не прикрывай этим меня и не называй это «защитой».
— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — холодно спросил он. — У тебя?
— Есть, — ответила она. — Всегда есть.
Она чуть улыбнулась — без радости.
— Я уже один раз выбирала, когда ты стоял с ножом над жертвой. Помнишь? И ты изменил решение, потому что понял, что потеряешь не только жену, а то, что в тебе ещё оставалось живого. Сейчас всё то же самое.
— Если ты решишь, что я — лишняя, ты потеряешь то, что ещё держит тебя человеком. Остальное — сам знаешь, к чему приведёт.
— Не учи меня, — резко сказал он. Но голос был уже не такой твёрдый. — Я сам…
— Ты сам ни черта не знаешь, — мягко перебила она. — И честно: это страшно. Ты приходишь ко мне, чтобы получить разрешение. Чтобы сказать: «Кира, скажи, что всё правильно, что я не скотина». Я этого не скажу.
Она опёрлась ладонями о лавку и чуть подалась к нему.
— Я не буду благословлять брак, который ломает меня. И веру, которая начинается с того, что меня убирают подальше.
Он смотрел на неё несколько долгих ударов сердца. Глаза — узкие, тёмные, что-то в них металось: ярость, усталость, страх, всё вперемешку.
— Ты меня ставишь перед выбором, — медленно сказал он. — Как будто мало мне других.
— Нет, — возразила она. — Я просто отказываюсь делать вид, что выбора нет.
— Если ты останешься при мне, как сейчас, — он говорил жёстко, будто сам себя убеждал, — после крещения… всё будет сложнее. Греки будут шептать. Их священники будут тыкать в меня пальцами. Скажут: «глядите, он принял нашу веру, но живёт, как язычник». Народ тоже…
— Народ и так шепчет, — отрезала она. — Он шептал, когда ты ставил идолов. Шептал, когда ты резал. Шепчет, когда не режешь. Он всегда шепчет.
Она пожала плечами.
— Ты либо делаешь, что считаешь нужным, и несёшь за это всё, либо всё время ищешь, кого бы подставить вместо себя. Сегодня — я. Завтра — Анна. Потом — сын.
Он резко встал и начал ходить туда-сюда, как зверь в клетке. Шкура под его ногами шуршала.
— Ты упорно… — он не находил слова. — Ты упорно не хочешь понять: я, может, и скотина, но скотина, которая пытается вытащить всех из болота. А ты…
Он остановился и повернулся к ней резко.
— Ты что предлагаешь, а? Что ты хочешь? Чтобы я отказался от Анны? От крещения? От союза? Сидел тут, в дыму, с идолами, пока нас не сметут? Это твой план?
Она посмотрела на него прямо.
— Я хочу, чтобы ты не прятал за словом «бог» и «крещение» свои личные удобства. Хочешь Анну — скажи: «я хочу Анну, потому что она делает меня выше в глазах мира». Так честнее. Хочешь креститься — скажи: «мне выгоден их закон и их поддержка». Не рассказывай мне про «будущее Руси», когда речь о твоём троне.
Он скривился.
— Ну вот, — сказал он. — Опять ты всё разложила по косточкам так, что дышать нечем.
— Зато видно, где гниёт, — спокойно ответила она.
Он фыркнул, но сел обратно — ближе, чем в начале. Локтем почти коснулся её локтя, но тут же отодвинулся на палец.
— Хорошо, — выдохнул он. — Я не буду обещать тебе монастырь. Не буду говорить, что это «во благо».
Он помолчал.
— Но скажи сама: если я окрещусь, женюсь на Анне и оставлю тебя при дворе… ты выдержишь? Эти взгляды. Эти шёпоты. То, что тебя станут называть… — он поморщился. — Кто как.
— Я уже выдерживаю, — сказала она. — Мне не привыкать, когда меня называют вещью. Или ведьмой. Или помехой.
Она посмотрела на него.
— Я же не ты. Мне не надо, чтобы обо мне писали в их книгах.
Он поджал губы.
— Ты… — начал он, потом махнул рукой. — Ты с ума сойдёшь.
— Может быть, — спокойно согласилась она. — Но это будет мой выбор, а не твоя милость.
Он долго смотрел на неё — устало, почти обречённо.
— Ты ненормальная, — наконец сказал он.
— Знаю, — ответила она. — Только поэтому мы ещё живы.
Он тихо рассмеялся — коротко, с хрипом.
— Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Так. Я скажу грекам, что…
Он замолчал, задумался, счёл что-то внутри.
— Скажу, что в моей жизни до Анны было много. Что я не собираюсь выкидывать прошлое из-за их богов. Но ради… ради союза приму их крещение.
Он перевёл взгляд на неё.
— А ты…
— А я? — спросила она.
— А ты решай сама, — неожиданно сказал он. — Хочешь — крестись. Хочешь — нет. Хочешь — уходи в монастырь, когда придёт время. Хочешь — оставайся. Я…
Он сжал челюсти.
— Я не буду больше решать за тебя. Довольна?
— Недовольна, — честно ответила она. — Но это лучше, чем когда меня ставят на полку.
