Он смотрел не на Киру, а чуть мимо — взгляд скользил по стене, застывал на углу стола, будто ищет в беспорядке хоть что-то знакомое, надёжное. В этом взгляде было столько всего: недосказанная злость, усталость, немой вопрос, которого никто не решался произнести вслух. И между ними снова легла тишина, тягучая, горячая, как густой дым, что всё ещё стоял под балками.
— Ты сама пришла, — сказал он. — Значит, хочешь говорить.
— Нет, — спокойно ответила она. — Я хочу молчать здесь, а не у порога её покоев.
Он слабо усмехнулся.
— Всё равно говорить придётся, — сказал он и шагнул к лавке. — Сядешь ближе или будешь там сидеть, как чужая?
— А я кто? — подняла на него взгляд Кира. — Своя?
Он напрягся, но не сел сразу, подошёл к столу, взял кубок, понюхал, поморщился и поставил обратно.
— Не начинай с жалости к себе, — сказал он резко. — Я устал за день. Очень устал. Давай без этих… «меня вычеркнули», «я лишняя».
— А что, неправда? — тихо спросила она.
— Правда, — неожиданно выдохнул он. — Но я не за этим пришёл.
Он всё-таки подошёл ближе, чуть помедлив — словно проверял, выдержит ли воздух между ними этот шаг, не сорвётся ли тишина в новую ссору. Сел на соседнюю лавку, оставив между собой и Кирой чуть больше пространства, чем требовалось, чтобы случайно не коснуться её плечом. Спина его осталась прямой, но в этом было не столько достоинство, сколько усталое напряжение.
Он уставился в огонь — туда, где в золе прятались последние красные угли, где пламя еле тлело, отражаясь дрожащим отблеском на стенках очага. Лицо его стало неподвижным, будто высеченным из старого дерева, на котором остались только следы времени и усталости.
Несколько мгновений оба молчали. Казалось, что молчание становилось всё гуще, пока не заполнило всю комнату — как дым, как густой ночной воздух. В этой тишине особенно отчётливо слышалось, как потрескивает уголь в очаге, как где-то за стеной лениво кашлянул старый слуга или один из дружинников, как далеко внизу, в тёмном дворе, залаяла собака и тут же стихла. Всё вокруг напоминало о жизни, которая продолжалась — упрямо, не замечая ни боли, ни перемен.
Кира сидела, не сводя взгляда с тёмного угла под балками, чувствуя, как напряжение между ними растёт с каждым ударом сердца. Каждый вдох, каждое движение казались громче обычного, будто даже дыхание могло сорвать тонкую паузу, за которой начнётся совсем другой разговор.
— Греки согласились, — сказал он наконец.
Кира не дёрнулась. Только пальцы сжались сильнее.
— На Анну, — уточнил он, будто она могла перепутать.
— Я поняла, — сказала она.
Он повёл плечом, словно скидывал невидимую тяжесть.
— Это… — он оборвал себя, поискал слова. — Это всё меняет, Кира.
— Кому ты это говоришь? — она посмотрела на него в упор. — Мне? Которую с утра до ночи тыкают фактом, что всё меняется?
— Я тебя не «тыкаю».
— Слуги — да, — отрезала она. — Вся эта суета — да. Эти ковры, которые снимают и вешают, — да. А теперь ты пришёл объяснить мне, как мне радоваться?
— Не радоваться, — зло сказал Владимир. — Понять.
— Попробуй, — тихо сказала она. — Объясни.
— Слушай, — начал он грубо, как будто отдавал приказ дружине. — Императоры… они не просто так дали согласие. Они… — он замялся, и в голосе прозвучало то самое — хриплое, усталое. — Им плохо. Фока давит. Внутри у них гниёт всё. Им нужна наша рать, наши ладьи, наши руки. Они проглотили. Но…
Он поднял указующий палец.
— Но они не дадут мне порфирородную дочь, пока я язычник. Не дадут, Кира. Им нужен не просто воин. Им нужен христианский князь.
— Им нужен управляемый князь, — вставила она. — Свой.
— Не свой, — резко ответил он. — Договорной. Они думают, что своим сделают, — он криво усмехнулся, — но это их глупость. Я не их.
— Пока, — сухо сказала она.
Владимир щёлкнул пальцами по колену, раздражённо.
— Не отвлекай. Слушай. Если я приму их веру — не только моя голова станет тяжелее. Твой сын… — он запнулся, но исправился: — Наш сын станет законным и в их глазах. Не просто «какой-то княжич» с кучей братьев от разных лож. Он будет… — он поискал слово. — Тем, на кого будут смотреть. Кого признают. Ему откроются двери. Понимаешь?
— Я понимаю, — сказала она.
— Вот. Вот и…
— Я понимаю, — перебила она, — что ты хочешь сказать: «смирись, я женюсь на другой, зато наш сын станет удобным для Константинополя».
Он резко повернулся.
— Я не… это не так прям…
— А как? — она не повысила голоса. — Скажи мне, я послушаю.
Он сжал кулак.
— Не выворачивай. Я про Русь говорю, — бросил он. — Про то, что будет после меня. Ты думаешь, мне самому легко? Ты думаешь, я сплю спокойно? Я ночь назад видел, как твой любимый бог… — он запнулся, усмехнулся безрадостно. — Вернее, как капище требовало крови. И видел, как ты стояла, готовая уйти от меня, если я только шагну. Сейчас…
Он ткнул пальцем в сторону города, которого за стенами не было видно.
— Сейчас весь Киев уже шепчет про Анну. Про брак. Про крещение. Про будущее. Если я откажусь — я буду не только муж, который тебя предал. Я буду князь, который упустил…
— Свою игрушку, — перебила она.
— Свой шанс! — вспыхнул он.
В покоях стало ещё тише, будто сама тишина обвилась вокруг стен. Даже огонь в очаге словно приглушился, треск углей стал тонким, осторожным, будто и он чувствовал: настал опасный, глухой момент.
Он провёл ладонью по лицу, вытер пот и усталость, оставив на щеке полоску грязи, но не обратил на это внимания. Губы его чуть дрогнули, взгляд стал острым, тяжёлым. Владимир заговорил жёстко, с той сухой властностью, с какой он недавно обращался к совету:
— Я не могу жить, как простой мужик, Кира. Ты это давно поняла. У меня выбор всегда не между «хочу» и «не хочу», а между «сдохнем все сейчас» и «сдохнем потом, но позже и, может, не все». Анна — это позднее «потом». Это стены. Это законы. Это то, чем можно закрыться.
— Закрыться от чего? — спросила она. — От крови на руках?
— От врагов. От половцев. От Византии же самой. От твоих… — он махнул рукой. — Христиан, которых ты любишь слушать по ночам в Подоле.
Она вскинула голову.
— Тебе донесли.
— Естественно, — он даже не смутился. — Я что, слепой? Я знаю, куда ты ходишь. Знаю, с кем говоришь. Если бы хотел, уже давно приказал бы…
— Почему не приказал? — спросила она.
Он замолчал на секунду.
— Потому что там, — буркнул он, глядя в огонь, — ты хотя бы не планируешь, как меня зарезать во сне.
— Разочарую, — тихо сказала она. — Планирую везде.
Владимир фыркнул, но уголок рта дёрнулся — то ли от попытки усмешки, то ли от боли.
— Слышишь, — продолжил он, — я не про молитвы сейчас. Крещение — это не про сказки. Это про власть. Про то, что будут писать про меня в их книгах. Не как про дикого варвара, а как про князя, равного им.
— Смешно, — сказала она.
— Что смешного? — резко.
— Ты хочешь, чтобы чужие мужики в пурпуре разрешили тебе считать себя не дикарём, — спокойно произнесла она. — И для этого готов отдать им не голову, нет… женщин. Меня. Своё прошлое. Свои выводы. Всё.
— Я и так уже отдал почти всё! — вспыхнул он. — Ты видела, что было на холме. Я остановил. Я…
Он осёкся, дыхание сбилось.
— Ты хочешь, чтобы я ещё и сейчас упёрся? И сказал: «Нет, не надо порфирородной жены, я лучше буду до конца жизни…» — он отмахнулся, не найдя слова. — Да меня свои же разорвут. Дружина скажет, что я слаб. Жрецы…
Он коротко усмехнулся.
— Жрецы уже ненавидят меня. Но пока молчат, потому что видят силу. Если силы не станет — тогда всё.
— То есть чтобы сохранить силу, — медленно сказала Кира, — ты решил примерить чужую веру.
— Чтобы сохранить Русь, — жёстко поправил он. — И сына. И тебя, если хочешь знать.
— Вот сейчас интересно. Давай. Как ты меня собираешься сохранять?
— Есть… у них… — он говорил с усилием, будто жуёт камни, — порядок. У христиан. У их князей. У царей. У них… одна жена.
