И никто на пристани не решился спросить, кому сейчас больнее — царевне, что вдруг стала чужой пленницей, или женщине, что своими глазами увидела, как вся её жизнь, словно дым, растворяется в этом тяжёлом морском воздухе.
Глава 92. Морозная купель
Иней под ногами хрустел с такой силой, будто сама земля сопротивлялась, не желая пускать сюда ни людей, ни время. Скрип стоял оглушительный, словно по площади сейчас проходили не люди, а тяжёлые санные полозья, расслаивающие хрупкий покров на острые иглы. В морозном воздухе, дрожащем от дыхания множества собравшихся, этот хруст был единственным живым звуком — остальное глушила тишина, наполненная ожиданием.
Кира стояла чуть в стороне, почти у самого края, за широкими спинами дружинников, скрытая за ними так, что, казалось, сам воздух защищает её от всего, что происходило на площади. Она закуталась в тяжёлый шерстяной плащ до самых ушей, только кончик носа оставался на виду — алый от мороза, он жёг и ныл, как рана. Пальцы прятались в рукавах, ноги невольно поджимались к земле — холод поднимался по ним, будто леденящий дым.
Каждый выдох тут же превращался в плотное белое облако, и этот пар клубился над толпой, смешивался с густым, навязчивым ароматом ладана, что лился от множества серебряных и золотых кадил. Греки в тяжёлых, сияющих облачениях раскачивали их перед купелью — их движения были медленными, размеренными, будто они плыли сквозь иней, сквозь века, и ничего в этом ритуале не менялось сотни лет. Ладан щекотал ноздри, душил своей сладостью, и под ним, в глубоком дыхании, казалось, таился едва уловимый привкус тревоги, как будто сам воздух знал: сейчас совершается нечто, что изменит всё.
Между толстыми колоннами мороза и дыма, между чужими словами молитвы и хрустом снега, Кира ловила себя на том, что всё происходящее похоже на сон — густой, тяжёлый, такой, в котором не хочется ни просыпаться, ни засыпать глубже. Всё — и блеск золота, и сияние инея, и лица вокруг — сливалось в один движущийся холодный поток, над которым лишь иногда проступал живой взгляд или короткая, неосторожная улыбка.
— Ноги отваливаются, — проворчал варяг с перевязанной рукой, переминаясь с пятки на пятку так, что иней снова жалобно трещал под сапогами. — Если ещё и в эту лужу полезем… кости все переломятся, не добравшись до весны.
Он хмыкнул, плюнул в сторону — капля мгновенно застыла на льду, а белый пар от слюны поднялся тонкой, упрямой струйкой.
— Не лужа, а святая купель, — буркнул с другой стороны старший русин, зябко кутаясь в овчинную шубу. — Князь велел, значит велел. Я ж говорил: молчи, язык за зубами держи. А то как бы потом не пожалел.
— Князь велел… — передразнил варяг, вытягивая губы в кривую усмешку. — Вчера стены ломать велел, сегодня в воду лезть, завтра, гляди, скажет на головах стоять да в ладони хлопать… Послезавтра, что, велит?
Кира не вмешивалась, не переводила взгляд, не отвечала — ей хотелось молчать, раствориться в ожидании, не слушать их привычное ворчание. Она смотрела только вперёд, поверх чужих плеч, мимо зябких спин, туда, где вспыхивал на солнце золочёный крест.
Прямо перед храмом стояла огромная, старая кадка, стянутые по краям железом, вода внутри дрожала от ветра и холода, а над ней поднимался легкий пар, будто вся её святость хочет вырваться и рассеяться в морозном воздухе. Вокруг купели толпились греки-священники, их облачения слепили глаза — золотая ткань, вышитая сложными, чужими для этого места символами, перекликалась с тяжёлыми крестами на грудях, с книгами в твёрдых обложках. Старший среди них, с густой седой бородой и тяжелым крестом, говорил громко и протяжно — греческие слова текли по воздуху, словно пение, в котором слышалась и угроза, и обещание.
Для Киры все эти слова сливались в глухой, непонятный шум, тяжёлый и неразличимый, как прибой ночью — казалось, сам воздух вокруг начинал вибрировать, наполняться чужой молитвой.
Чуть сбоку стоял русский переводчик — молодой, высокий, с красным носом и блестящими глазами. Он вдруг выкрикнул громко, отчётливо, почти с вызовом:
— …и да просветится земля сия светом истинным! И да войдут в купель, отрекшись от бесов!
— От кого? — склонившись к нему, хрипло спросил варяг, у которого шапка сползла на уши.
— От бесов, — не оборачиваясь, отозвался русин, голос его стал хмурым, серьёзным. — От прежних богов, понял? От Перуна, от Велеса, от всех-всех наших…
— А, ну да, — варяг покосился на священников, затем на чёрный столб дыма у дальней стены, тихо усмехнулся. — Удобно, выходит. Вчера за них головы клали, сегодня — от них отрекаемся. И все делают вид, будто ничего не было.
В голосе его звучала усталость, но и ирония — словно за этими словами таился не столько страх перемен, сколько привычка жить, зная, что ни один приказ не вечен, и никакая вода не смоет того, что у каждого в сердце.
Впереди, прямо у самой купели, стоял Владимир — с него сняли плащ и меха, и теперь в белой, невзрачной рубахе до колен и простых полотняных штанах он казался не князем, не победителем, а просто большим, плотным человеком, которого выдернули из тёплого шатра и поставили под открытое небо, на ледяной холод. С его плеч, широких и тяжёлых, в этот момент словно сползла вся броня последних недель — осталась лишь выученная выправка, прямая спина, будто он стоял не перед священником, а перед рынком, где любой неверный жест может стоить репутации, а может — и жизни.
Кира не сводила с него глаз. Её взгляд цеплялся за его плечи, за ту незаметную дрожь, которая была не от холода, а от напряжения — как у быка перед боем или у воина, которому вдруг велели не нападать, а ждать. В этом стоянии было что-то почти смешное: огромный князь, привыкший брать города, сейчас выглядел просто мужчиной, которого вот-вот столкнут в ледяную прорубь.
«Опять как на торге», — мелькнула у неё сухая, тёплая мысль. Всё тот же взгляд, та же непроницаемость. Всё, что было личным, спрятано глубоко.
Священник в золотом облачении подошёл к нему вплотную, крест на широкой груди сверкал в бледном зимнем солнце. Он быстро произнёс несколько фраз на греческом, их растянутое пение сливалось с глухим гудением толпы.
Владимир не выдержал, перебил, громко и просто:
— Медленнее. Я не глухой, просто не понимаю вашего языка.
Переводчик, замёрзший, но внимательный, тут же шагнул вперёд:
— Святейший говорит, князь: ныне ты отрекаешься от идолов — от Перуна, Хорса и прочих. Ты принимаешь истинного Бога, единого.
— Я уже сказал, — сухо отозвался Владимир, не глядя на священника, только на свою ладонь. — Передай ему, что я согласен. Раз уж мы зашли так далеко.
Переводчик пересказал слова по-гречески. Священник кивнул и осторожно, почти почтительно, возложил ладонь на голову Владимира — тот чуть дёрнулся, но не отстранился.
— Отрекаешься ли ты от сатаны и всех дел его? — громко, даже нарочито чётко выкрикнул переводчик, чтобы каждый на площади услышал.
Толпа загудела, поползла рябь — кто-то неуверенно перекрестился, по-гречески неумело, кто-то только потёр лоб, словно отгоняя старую привычку.
Владимир замолчал, как будто прислушивался к себе, к тому, что происходит за его спиной, к тому, что впереди. Он будто взвешивал слова, прислушивался к будущему.
— Отрекаюсь, — наконец выдохнул он.
Воздух натянулся, словно по небу прошёл разряд — даже дыхание стало короче, тише.
— И сочетаешься ли ты Христу? — переводчик спешил, голос его дрожал от холода.
Владимир нахмурился, оглянулся на священника:
— Сочетаюсь… чему?
Грек терпеливо повторил вопрос, медленно, как с ребёнком. Переводчик торопливо пояснил:
— Примешь ли ты Его как Бога своего? Так спрашивает святейший.
— Принимаю, — коротко бросил Владимир, не терпя лишних церемоний. — Давай заканчивать, пока все пальцы не отморозили.
За его спиной раздался глухой смех: варяги прятали улыбки, но холод и тревога становились хоть на миг легче.
