— Слышали? Наш князь и здесь торгуется, — шепнул кто-то в толпе, усмехаясь, но тут же получил тычок в бок от соседа.
— Молчи, — тот одёрнул его за рукав, исподлобья поглядывая на греков. — Сказано же: грех.
Два грека в длинных облачениях аккуратно, почти почтительно, подхватили Владимира под локти. Он вздрогнул, когда с него сняли обувь и босые ступни коснулись обледенелых досок. Холод бил так остро, что даже сквозь прямую спину пронёсся короткий судорожный изгиб. Владимир стиснул зубы, но не выдал ни звука, лишь ноздри вздулись, а по щекам пробежали пятна.
— В купель, князь, — негромко сказал переводчик, наклоняясь к уху, чтобы не слышала толпа. — Сначала по пояс, потом трижды — таков чин.
— Если утопят, скажу, что ты виноват, — пробормотал Владимир, бросив на него короткий взгляд. Но шагнул вперёд, в воду.
Вода дошла до бёдер, ледяная, словно вонзила в него тысячи иголок. Он вскинул плечи, подбородок задрожал. Сдерживая ругательство, он всё равно не выдержал:
— Мать честная…
— Князь, нельзя, — прошептал русский священник с другой стороны, вытягивая шею, — здесь же Бог…
— Ладно, молчу, — выдохнул Владимир, сбивая пар дыханием.
Грек с крестом встал прямо у купели, начал читать молитвы, слова звучали размеренно, растягиваясь в морозном воздухе, как тонкие серебряные нити. Переводчик старался поспевать за ним, запинался, порой переспрашивал, и это придавало всему обряду неуверенную, человеческую неуклюжесть.
Толпа замерла, даже дыхание стало медленнее, сдержаннее. Казалось, весь мир на миг остановился. Кира смотрела, не мигая, не в силах ни отвернуться, ни дышать свободно. Лицо Владимира оставалось каменным — только мышцы на скулах двигались, когда его, как велит чин, наклоняли в воду.
В первый раз его быстро окунули, вода разошлась кругами, Кира сама чуть дёрнулась, словно сквозь её плечи прошёл ледяной ток. Во второй раз Владимир задержал дыхание так долго, что губы стали синими, брови слиплись от капель. На третий раз, вынырнув, он шумно втянул в себя воздух — и весь был, как выжатая тряпка.
С мокрых волос вода стекала на лицо, по бороде текли крупные капли, тут же схватываясь на воздухе, замерзая тонкими сосульками. Грек взял крест, коснулся Владимира поочерёдно лба, груди и плеч — в жесте его была какая-то торжественность, будто он замыкал круг.
— Имя тебе ныне будет Василий, — громко объявил переводчик, его голос сотряс морозный воздух. — Так наречён ты во святом крещении.
— Василий? — переспросил Владимир, хмыкнув, чуть скривив губы. В глазах блеснула усталая ирония.
— Василий, князь, — повторил переводчик с нажимом. — Это царское имя. Хорошее.
— Ну, — пожал плечами Владимир, — пусть будет и так. Только ты мне по-русски всё равно зови Владимир.
Тотчас к нему бросились, закутывая в сухой плащ, кто-то накинул на плечи полотенце, вытирал голову, спину. Руки, покрасневшие от холода, двигались торопливо, почти заботливо. Толпа загудела: кто-то перекрестился поспешно, другие лишь переглядывались — не зная, радоваться ли, бояться.
— Наш-то князь крещёный, — выдохнул кто-то за спиной Киры, и в голосе прозвучало облегчение, но и затаённая тревога. — Всё, Перуну конец.
— Или нам конец, — проворчал варяг, уткнувшись лицом в воротник.
Священники греков снова затянули молитву, звонко, почти победно. Переводчик выкрикнул в толпу:
— Теперь — бояре, мужи и вся дружина! Кто желает спасения души — в купель!
Впереди начали выталкивать старших мужей — те шагали, застыв, как на бой. Кто-то сам двигался, стиснув кулаки, другие шли понуро, не поднимая глаз. Некоторые тянули за руки детей, те пытались упереться, вырваться, плакали от страха и холода, но их всё равно вели — как к новому началу, которого никто толком не хотел и не понимал, но уже нельзя было избежать.
— Мам, не хочу! Холодно! — тоненький голос мальчишки, совсем ещё малого, прорезал стоящее над площадью напряжение, будто расколол иней новым треском. Он дёргал мать за полу, прятался за её спину, пятился к краю толпы.
— Иди, иди, — шипела женщина, будто сама сдерживала слёзы, сжимая плечо сына так, что тот втянул голову. — Князь велел. Все идём, все… Потерпи, милый.
Кира стояла неподвижно, словно стала частью зимней земли. Пальцы похолодели, плечи напряглись, взгляд застывал на мокром, заледеневшем воздухе у купели. Она знала — сейчас её имя прозвучит среди множества других, не как обычное, а как знак, как последний камень в новом доме.
Сердце гулко, тяжело било в висках, будто кто-то бил медным ковшом по льду.
— Княгиня… — негромкий, неловкий голос прозвучал сбоку, чуть сзади, мягко, но с тревогой. Кира медленно повернула голову.
Перед ней стоял молодой дружинник, знакомый по шатру лекаря — тот самый, что часто помогал ей носить воду и бинты. Щёки у него были алые от мороза, губы посинели, в глазах стояло беспокойство.
— Там велено вам… — он указал подбородком на купель, отчего шлем съехал на глаза. — К старшему греку подойти. Сказано, что княгиню тоже следует крестить. Перед всеми.
— Я уже дала ответ, — ровно, чуть тише обычного произнесла Кира. — И ему, и всем остальным.
В груди у неё стало тесно, будто между рёбрами сжалась чья-то ладонь.
— Я знаю… — парень сглотнул, в глазах появилось что-то стыдливое, как у мальчишки, которому поручили взрослое дело. — Но князь говорит… нужно, чтобы ещё раз… Чтобы не было разговоров.
Он запнулся, взгляд его метнулся мимо неё, в сторону плотной толпы, где лица казались чужими, настороженными.
— Каких разговоров? — спросила Кира, почти шёпотом, не отводя взгляда.
— Чтобы… ну, чтобы не говорили, что в доме князя есть непокорная, — выдавил он наконец, будто боялся, что слова его обожгут.
Он с тревогой оглянулся на людей: все теперь смотрели только вперёд, только на неё, будто ждали — согнётся ли она под этим взглядом, уступит или выпрямится ещё больше.
— Лучше пойдёмте, — настаивал парень, неловко улыбаясь, будто хотел смягчить то, что сам не понимал до конца. — Хотя бы поговорите с ними.
— С ним? — уточнила Кира, задержав взгляд на фигуре князя в толпе.
— С греками, — молодой дружинник почти незаметно кивнул в сторону золотых облачений, где горели свечи и полыхал ладан. — И с князем, наверное, тоже…
Кира глубоко выдохнула, грудь сдавило, а пар вырвался изо рта густым облаком, растворяясь в морозном воздухе.
— Ладно, — произнесла она, чуть заметно пожав плечами, — пойдём.
Они медленно пробирались сквозь толпу, и эта дорога казалась куда длиннее, чем все битвы и тревоги последних дней. Люди расступались неохотно: кто-то подвинулся с видом старой обиды, кто-то бросил взгляд — быстрый, прищуренный, как бы изучая, кто она и что будет делать. За спиной сразу зашептались:
— Это она… та самая…
Тут же кто-то рядом резко зашикал, а другой пихнул соседа локтем:
— Тише. Молчи.
Воздух вокруг был полон не только инея, но и множества незаданных вопросов, опаски, ожидания чего-то несбыточного.
Владимир стоял у края группы священников, уже полностью одетый: шерстяная рубаха и меховой плащ ещё не скрывали влажные следы на волосах, а лицо, несмотря на холод, оставалось невозмутимым. Но когда он увидел Киру, его спина заметно напряглась — взгляд стал пристальнее, губы чуть дрогнули. Он был сосредоточен, но даже эта внешняя ровность не могла скрыть тугой клубок напряжения.
— Кира, — произнёс он, когда она подошла ближе. — Иди в купель.
Она остановилась, чуть приподняв подбородок.
— Куда именно? — спросила, как бы выжидая, не спеша с решением.
— В купель, — повторил он, уже мягче, почти примиряюще. — Так нужно. Я первым вошёл — теперь весь мой дом пойдёт за мной. Ты тоже.
Грек с крестом подошёл ближе, внимательно оглядел её — в его глазах не было осуждения, только тяжёлая, чужая уверенность. Он произнёс вопросительно несколько фраз на греческом.
Переводчик повернулся к Кире, голос его дрожал от холода и от ответственности:
