Кира сделала шаг вперёд, так, будто собиралась войти в купель, но её ступни едва не коснулись воды — будто сама тень сдерживала её движение, удерживала на пороге.
И вдруг на чистый, белый снег у самой кромки воды упала первая капля. Только капля, холодная и прозрачная, отчего-то тяжелее любой слезы. Никто не понял, откуда она — то ли с кончиков её пальцев, то ли с неба, то ли из самого сердца зимы.
Её рука дрогнула — и словно кто-то невидимый натянул на весь мир невидимую ткань и резко дёрнул. Контур Киры будто смазался, дрогнул в морозном мареве, свет вокруг неё исказился — словно бы она стала вдруг призраком или сном, который рвётся, теряет очертания, готов исчезнуть.
Владимир резко выдохнул, растерянно, с какой-то непрошеной болью:
— Стой. Стой, стой, стой…
Он шагнул к ней, рука непроизвольно потянулась, будто мог удержать её силой одного слова.
— Кира, подожди.
Она обернулась. В этот момент лицо её стало почти неразличимым в морозном паре, губы едва заметно шевельнулись, слова слились с тишиной:
— Я свободна.
И всё.
Словно невидимая рука, медленно и неумолимо, стёрла её с холста жизни — просто провела мокрой тряпкой по поверхности, оставив лишь расплывшуюся тень и пустое, холодное место. Не было ни света, ни огненной вспышки, ни шороха дыма — просто исчезла. В одну секунду здесь — с глазами, дыханием, упрямством. В другую — уже нет, и никого.
Одно мгновение — стояла перед всеми, будто могла сейчас пойти, сказать что-то ещё, сопротивляться миру, в который её заталкивали чужими руками. Следующее — только пустота, где недавно билось сердце, где жила сила, где рождалась гордость.
Одежда её — плащ, подол рубахи, полушубок, меховые рукава — всё это осело на снег, опустилось медленно, будто просто кто-то выпустил изнутри весь воздух. Ткань легла мягко, беззвучно, даже складки не успели примять иней.
И в этот миг тишина ударила по площади, как бывает только после грома — полная, глухая, невыносимая, будто и сам воздух окаменел. Даже дыхания никто не решился выдохнуть.
Толпа замерла. Люди стояли, не веря своим глазам, не двигаясь, будто их закляли.
Священник опустил крест, в глазах отражался ужас и неверие, пальцы его дрожали — серебряная цепь звякнула на груди. Он смотрел то на пустую одежду на снегу, то в глаза князю, будто надеялся, что сейчас кто-то объяснит, что произошло. Но никто не объяснял. Никто даже не знал, с чего начинать этот новый, обескровленный, полный холода день.
Варяги стояли растерянные, будто земля под ними вдруг стала зыбкой, трещащей. Кто-то осторожно переглядывался, в глазах — испуг, в уголках губ — неуверенность, не решавшаяся стать ни улыбкой, ни проклятием.
— Она… испарилась? — шёпотом произнёс один, высокий, с рыжими бровями, будто боялся, что само это слово вдруг вызовет новый ужас.
— Так не бывает… — другой, чуть старше, покачал головой, сжал плечи, будто хотел убедить себя, что всё это просто страшный сон, наваждение от холода, усталости, тревоги.
— Что это было? Кто это сделал? — третий, с порезом на щеке, огляделся — взгляд метался между снегом, плащом, князем, крестом, и нигде не находил ответа.
Священник, сжав крест до белых костяшек, вдруг хрипло, почти с визгом выдавил:
— Это демон… это демон утащил её…
Владимир резко, почти рывком, обернулся к нему. В его взгляде сверкнуло что-то такое, что обычно прятал под маской князя, в голосе звенела сталь и боль одновременно:
— Молчи.
И голос его пронзил не только священника — вся толпа вздрогнула, будто по спинам прошёл ледяной ветер. Никто не решался сделать шаг, никто не знал, можно ли вообще теперь назвать это место святым, и что теперь делать с пустотой, оставшейся на снегу.
Он медленно подошёл к тому месту, где ещё мгновение назад стояла Кира. Шёл, будто сквозь сон, сквозь вязкий, густой мороз, не чувствуя ни толпы, ни холода, ни тяжести собственных шагов.
Наклонился, осторожно, почти благоговейно, будто боялся разрушить что-то невидимое, что могло уцелеть. Протянул руку и коснулся её одежды — та была ещё тёплой, словно хранила её дыхание, её жизнь. Мех слегка подрагивал на ветру, ткань не остыла.
Он поднял плащ, как будто надеялся, что под ним окажется её рука, хоть тёплая ладонь, хоть прядь волос, хоть какой-то признак, что она просто упала, спряталась, что это всё — недоразумение, ошибка.
Но под плащом был только снег. Холодный, чистый, рассыпчатый. Ни следа — ничего. Ни тяжести, ни малейшей тени.
— Нет… — выдохнул он очень тихо, почти детским, потерянным голосом, с таким ужасом, словно сам не верил в то, что говорит. — Нет, так не… так не бывает…
Он выпрямился, тяжело дыша, грудь у него ходила ходуном, дыхание рвалось срывающимися, короткими толчками. Лицо было бледным, даже губы посерели.
Владимир медленно, будто с трудом, поднял голову и стал вглядываться в толпу, широко, мучительно, не в силах остановиться — искал глазами ту, что исчезла, того, кто мог забрать её, кто мог нарушить законы мира. Он искал виновного, ищущего, спасителя, знак — но находил только сотни глаз, наполненных страхом, недоверием, сдержанной, почти суеверной тревогой. И в каждом взгляде отражался только он сам — князь, оставшийся на снегу с пустым плащом в руках.
— Где она?! — рявкнул он так, что в голосе проступила не только ярость, но и что-то звериное, необузданное, — Кто это сделал?!
Толпа шарахнулась, словно ударила волна ветра, спина к спине, лица потеряли всякую уверенность. В глазах людей — страх, недоумение, в каждом движении — желание оказаться как можно дальше от этого места.
Кто-то выкрикнул из глубины рядов, запинаясь:
— Князь, мы… мы не видели… никто…
Другой, моложе, задыхаясь от собственных слов:
— Она сама… сама исчезла… прямо тут…
Третий, дрожащим голосом, словно боялся, что его осудят:
— Бог забрал её…
Слово «бог» прорезало тишину, как трещина по стеклу. Воздух дрогнул — даже самые стойкие на миг испугались, что дальше это слово только принесёт беду.
Владимир шагнул вперёд, взгляд его стал безумным, глаза расширились — в них отразился не только ужас, но и паника:
— Какой бог? Чей бог?! — голос вырывался рыком, обрушивался на каждого, кто был в поле зрения.
Священник не выдержал, с глухим всхлипом упал на колени прямо в снег, обхватил крест обеими руками:
— Это знак… великий знак… чудо! Господь явил силу свою…
— Заткнись! — выкрикнул Владимир, и этот крик был не просто командой — он был ударом, от которого вздрогнули даже варяги, привыкшие к войне.
Пар от его дыхания клубился над ним, густой и тяжёлый, как дым над развалинами. Он стоял посреди снега, окружённый молчанием, в руках у него осталась только одежда, ещё хранившая её тепло, её запах.
Он снова посмотрел вниз — и в этот миг что-то в нём не выдержало, оборвалось, разлетелось на осколки. На глазах у всех он стал меньше, как будто вместе с её исчезновением вычеркнули часть его собственной силы.
Медленно, с трудом, почти не веря в собственные слова, он выдохнул в снежную пустоту:
— Кира… вернись.
В этом призыве звучала вся тоска мира, вся горечь, всё одиночество, которое может выпасть на долю человека, потерявшего не только любимую, но и часть самого себя.
Никто не двинулся. Никто не попытался сделать ни шага навстречу этой пустоте, ни попытки сказать хоть что-то — всё вокруг стало будто частью застывшего пейзажа, хрупкой замёрзшей картины, где любые слова теряли смысл.
Ветер осторожно тронул край её платья, оставленного на снегу, — ткань дрогнула, словно напоминание, что всё это — не сон, не игра, а что-то невосполнимое, безвозвратное. Этот легчайший шорох, почти невидимый, прозвучал громче всех молитв, всех криков, всех приказов.
Владимир сделал ещё шаг вперёд, и теперь пустота между ним и одеждой, между ним и тем местом, где стояла Кира, стала плотной, почти осязаемой, как холодная невидимая стена. Он потянулся к ней — не руками, а всем телом, всем своим опустошённым существом, и вдруг остановился.
