Ответа не было. Все молчали, кто-то неловко переступил с ноги на ногу, кто-то просто смотрел в пол, будто там, под истёртыми камнями, мог найти ответ.
Владимир вскочил, резким движением, и даже кресло качнулось под ним.
— Значит, искать! Кто найдёт хотя бы след — получит село! Кто привезёт весть — золото! Кто приведёт её живой…
Он запнулся, не в силах закончить, дыхание перехватило. Повисла новая, тяжёлая пауза.
Старший посмотрел на него снизу вверх, голос его дрогнул:
— Княже, а если найдут… не живую?
У Владимира дёрнулся глаз, рука сжалась в кулак, суставы побелели, будто сейчас проломит дерево:
— Не найдут, — сдавленно выдохнул он.
Молодой варяг нервно теребил ремень на плаще, голова опущена, в глазах тревога.
— Княже… По лесам люди шепчутся… Говорят, будто её унесли те, что по ночам ходят. В Корсуни видели дым, и…
— Бред, — взорвался Владимир, и голос его был вдруг страшен, хрипл и силён. — Я не слушаю бабских сказок! Я жду вестей. Всё. Уходите.
Гонцы, низко поклонившись, поспешно удалились — с ними уходил из зала запах мокрой шерсти, сырости и холода, словно сквозняк протянулся за их спинами. Дверь захлопнулась глухо, и тишина вновь опустилась на тронный зал.
Владимир остался один. Некоторое время он просто стоял, чувствуя, как затекают ноги, как по спине стекает пот. Потом медленно, будто во сне, шагнул к столу, ухватился за край — пальцы с трудом слушались. Голова опустилась, плечи сжались, и в грудной клетке разлилась пустота.
«Она ушла от меня. Нет, её забрали. Или…».
Мысли, как комья грязи, налипали в голове. Он резко отпрянул от стола, словно только что обжёгся ими.
Слуга, всё это время стоявший в тени у стены, осторожно сделал шаг вперёд, не смея поднять глаз:
— Княже, может, еду принести? Или бы… отдохнуть?
Голос его был почти неслышен, как шелест сорвавшегося листа. Владимир даже не посмотрел на него, только коротко бросил, хрипловато:
— Вон отсюда.
Слуга растворился в темноте, будто его и не было вовсе, только дверь скрипнула на мгновение — и тишина вернулась, стала вязкой, тяжёлой, словно глухой покров.
Владимир опустился обратно на трон — не сел, а именно обрушился в него всем своим измотанным телом. Плечи ссутулились, спина согнулась, лицо стало совсем пустым, гладким, будто лишилось всяких черт, кроме тяжёлой тени, упавшей от светильников.
Глаза его потемнели, провалились внутрь, как две чёрные ямы без дна, ничего не отражающие. Он уставился перед собой, не мигая, не замечая, как по его скулам ползут и дрожат чёрные полосы от колеблющегося света. Веки не опускались, лицо не вздрагивало — он застыл, как статуя, слепая и забытая.
Так прошёл час. Потом ещё один. Потом — ночь, длинная, вязкая, переломанная паузами, когда где-то вдалеке кто-то кашлял или стонал, а он всё не двигался, не дышал почти.
Иногда дверь скрипела едва слышно — в щёлку заглядывал кто-то из слуг или гонцов, и тогда Владимир поднимал голову резко, словно в него ударял ток надежды, словно вот-вот войдёт кто-то с вестью. Но каждый раз лицо его оседало, взгляд снова стекал куда-то на пол, и ожидание становилось всё тяжелее.
Он сидел так, не замечая, как стынут руки, как тело затекает, как ночь уже почти растворилась за окнами.
Потом, в какой-то миг, когда от надежды не осталось ничего, кроме тупой боли, он склонил голову и едва слышно прошептал в темноту:
— Она вернётся. Должна вернуться. Всё остальное — неправда, — прошептал Владимир, почти не двигая губами, глядя куда-то в чёрную глубину между светильниками, туда, где за гранью огня плясали тени.
Зал был полон тишины, в которой слышалось его дыхание, глухое, ломкое. Никто не посмел бы сейчас приблизиться — даже мышь не пискнула бы в этой давящей пустоте. Он снова замолчал, словно не осталось ни слов, ни слёз, ни даже привычных мыслей. Только ожидание.
Время тянулось, как длинная, мучительная зима за киевскими стенами. Пустой зал медленно застывал, покрываясь тенями и холодом, а за окнами лежала такая же пустая, чужая зима — леса стояли белыми стенами, мёртвые и глухие, в них исчезали поисковые отряды. Они уходили с факелами, в промёрзших плащах, и возвращались не с вестями, а с ранами и снегом, что прилипал к сапогам. Каждый раз приносили только усталость, только отчаяние, только новые истории про то, чего никто не видел.
А он всё сидел на троне — не князь, не властелин, а человек, у которого с каждым днём отнимали надежду. Ждал, и не верил ничьим словам, не принимал ни одной догадки, ни одного объяснения. Все рассказы о смерти, исчезновении, волках и снегах были для него пусты, как выцветшие лоскуты.
Потому что было только одно слово, к которому он готов был прислушаться — слово, что нашлась.
Но это слово не приходило. Ни ночью, ни на рассвете, ни в бесконечной серой тишине.
И пустота, что сидела с ним в зале, незаметно становилась его лицом — новой печатью, медленно, неумолимо.
Покои Киры погружались во мрак, в глухую тишину, где даже пыль, казалось, оседала медленнее обычного. Светильники давно не зажигали — с того самого дня, когда она исчезла, и никто не решался нарушить эту тьму. Воздух стоял неподвижный, пропитанный густым ароматом сухих трав: полынь, зверобой, мята и какая-то горькая, едва слышная нота настоев, которые Кира сама запирала в маленьких стеклянных бутылках. На полках теснились горшочки, в которых высохли снадобья, а на стенах, в тёмных нишах, блекли разноцветные платки и ленточки. Всё здесь будто дышало её присутствием — так остро, что в груди становилось тесно, а шаг давался с трудом, словно воздух сгущался в стену перед каждым движением.
Владимир вошёл, не задерживаясь на пороге, не позвав, не ожидая ответа. Его шаги глухо прозвучали по полу, и он закрыл за собой дверь, не оборачиваясь. Сквозняк тихо толкнул створку, и она захлопнулась, будто сама, без чужой руки.
Он остановился в центре комнаты, неуверенно, неуклюже, будто не знал, куда себя деть. Глаза медленно скользили по знакомым мелочам: чашка, в которой остался след на дне, свёрнутый в уголке платок, платье, брошенное небрежно на спинку кресла, комок ниток на полу. Всё это было знакомо до боли — до щемящего воспоминания, как раньше она смеялась здесь, крутилась перед зеркалом, читала свои травяные сборники вполголоса. А теперь всё стало чужим, окаменевшим.
— Ну вот, — выдохнул он наконец, и голос его потонул в темноте. — Я пришёл… Не знаю, зачем.
Пауза вытянулась, давила тишиной, и казалось, что сейчас кто-то ответит из тени, шевельнёт подолом, зашуршит в углу. Но никто не двигался, только от стены отразился его собственный, потерянный голос.
Он медленно прошёл к лавке у очага — той самой, где она, подогнув ноги, любила сидеть долгими вечерами, грея ладони о кружку. Ткань на лавке чуть продавилась, в ней, казалось, ещё жила тёплая, домашняя складка её спины. Владимир опустил ладонь, провёл по ткани, ощутил холод, будто тень прошла по руке.
— Тёплая была… всегда тёплая, — прошептал он, почти не слышно. — Сейчас холодная… Почему холодная? Ведь только что здесь сидела. Вчера… Только вчера…
Он сел, тяжело, сдавленно, будто лавка могла не выдержать этой тяжести. Она жалобно скрипнула, отзываясь на незнакомую тяжесть, словно возмущалась: не тот сел, не та опора, пусто рядом.
Рядом на полу лежала её прялка — тонкая, кривая, трещина пробежала по боку. Он поднял её, осторожно положил на колени, посмотрел на гладкое древко, по которому когда-то бегали её пальцы. Рукоять ещё хранила тёплый налёт её ладоней, в щели пряталась тёмная шерстинка, и этот простой, домашний предмет вдруг стал для него тяжелее меча.
Владимир обхватил прялку обеими руками, уставился в её узоры, будто ждал, что они начнут говорить с ним — объяснять, куда она ушла и почему не вернулась.
— Ты опять её уронила, — усмехнулся Владимир, сухо, с едва уловимой болью, от которой сжимались скулы. — Я тогда сказал: «Починить бы её надо». А ты махнула рукой. Сказала: «Времени нет».
