Она была похожа на могилу, запечатанную и холодную.
А он оставался в ней единственным живым — человеком, который дышал, говорил, ждал… и с каждым мгновением становился всё более пустым внутри, словно часть его уже ушла вместе с ней и не собиралась возвращаться.
Тронный зал утопал в глухом зное — густой воздух, тяжёлый, с едва уловимым привкусом копоти и воска, висел в самом центре, будто прозрачный потолок. Факелы горели медленно, дым от них не стремился ввысь, а стлался по низу, полз между ног, огибал сапоги и полы плащей, вязался в складках ковров. Бояре стояли вдоль стен плотной, неловкой шеренгой, каждый будто прирос к месту: никто не переминался с ноги на ногу, не переговаривался, не смел даже кашлянуть. Десятники — суровые, понурые — прятали руки в рукавах, лишь изредка бросали короткие взгляды друг на друга, стараясь не задерживаться глазами на троне.
Длинные дубовые столы были покрыты мясом, хлебом, вяленой рыбой, караваями, блинами, но никто не касался. Мясо застыло, покрывшись серой коркой, надломленное с краю, с потёками жира. Мёд в глиняных кувшинах помутнел, слёзы янтаря сползли по стенкам и застыли в вязких лужицах. Запах еды смешался с дымом, с потом, с тревожной сыростью страха. Прислуга стояла у дверей, опустив головы, никто не решался унести ни крошки — князь не давал приказа, и вся жизнь в зале застыла, как вода в омуте.
На троне, в самом его центре, в тени массивного резного спинка, сидел Владимир. Он не восседал, не царствовал — скорее, сутулился, словно и вправду ему на плечи положили тяжёлый, холодный камень. В глазах его стояла пустота, глубокая, неотзывчивая, как яма под снегом. Под глазами пролегли тени — не то от бессонных ночей, не то от боли, не то от чего-то такого, чего никто не решался даже представить. Кулаки, лежащие на подлокотниках, были сжаты до побелевших костяшек, вены на руках проступили тёмными, узловатыми линиями.
— Княже… — первым осмелился боярин, стоявший у правой стены. Его голос прозвучал несмело, почти шёпотом, чтобы не спугнуть тяжёлую тишину. — Может… вы к столу? Хоть глоток, княже… для виду, для людей…
Владимир поднял руку резко, коротко, словно рубанул воздух.
— Не надо.
Слово было тяжёлое, короткое, и мгновенно отсекло любые дальнейшие уговоры. Боярин сразу опустил голову, плечи его дрогнули, а во взгляде мелькнуло нечто похожее на стыд или даже страх.
С другой стороны не выдержал старший сотник, рослый, с седой бородой, голос его прозвучал глухо, но в нём была тревога:
— Княже, по Южным воротам люди ждут приказа. Там разброд, тревога, все спрашивают, что делать…
Владимир даже не повернул головы, только бросил через плечо:
— Усилить караул. И чтобы без разговоров.
В зале стало ещё тише. Сотник коротко кивнул:
— Сделаем, — сказал, голос его звучал твёрдо, но едва заметно дрожал, словно он сам не до конца верил в свою силу.
Владимир моргнул — медленно, мучительно, как будто за веками усталости вдруг проступила тень человеческой боли. Глаза его вновь наполнились пустотой, взгляд скользнул вдоль стен, но нигде не задержался: ни на еде, ни на людях, ни на пламени факелов. Всё казалось ненужным, чужим, незыблемым в этом вязком, остановленном времени.
— Кто там ещё? Давайте, говорите, пока я слушаю, — бросил Владимир в зал, и голос его пронёсся по камню, разрезая вязкую тишину. Он звучал глухо, с нажимом, будто удар по столу.
Из-под арки неуверенно шагнул один из мытников — молодой, с заломленными плечами, будто и сам не верил, что осмелился.
— Княже… купцы корсунские просят разрешения войти в город… вывезти свой товар… они говорят…
— Нет, — отрезал Владимир, даже не дослушав. Слово прозвучало, как удар топора: коротко, хрипло, без тени колебания.
Мытник замер, будто получил пощёчину, но нашёл в себе силы продолжить, заглатывая окончания:
— Княже… но по договору…
— Я сказал — нет. Пусть стоят там, где стоят, — не поднимая взгляда, бросил Владимир, и в голосе не было ни капли сомнения, ни объяснения.
Мытник едва слышно сглотнул, будто хлебнул горькой воды, и быстро отступил назад, спрятался за спины других, стараясь стать как можно незаметнее.
В дальнем ряду за столами, где тени были особенно густыми, послышался сдержанный шёпот, нервный, чуть дрожащий:
— Да что с ним… третий день ни куска не взял…
Сразу же ему в ответ, таким же полушёпотом:
— А ты пойди скажи ему, что он плохо выглядит. Сам попробуй, подойди, если не боишься…
Владимир поднял голову медленно, как будто веки были набиты свинцом, и взгляд его прошёлся по залу, ледяной и острый.
— Кто сказал? — спросил он, и в этот момент в зале не шелохнулся никто. Даже треск факелов будто стих, и с потолка медленно, лениво оседала копоть.
Он оглядел всех, взгляд задержался на каждом чуть дольше, чем нужно, и в зале стало тише прежнего — даже дыхание бояр стало слышно, как шелест листьев в лесу.
— Ну? — повторил он, голос стал хриплым, будто проржавел за три дня молчания. — Говорите. Я не глухой.
Но никто не откликнулся. Никто не выдал себя ни жестом, ни словом, только плечи бояр чуть дрогнули, как под холодным ветром.
Владимир медленно встал. Каждый его жест был виден: как напряглись мышцы на шее, как побелели пальцы, вцепившись в подлокотники. Все в зале инстинктивно сжались, будто в один миг стены сузились, потолок стал ниже, а сам князь — выше, страшнее, неумолимее. Головы бояр склонились ниже, десятники, словно по команде, сделали шаг назад, выпрямились стражники у дверей, не смея даже выдохнуть громко.
Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вино из кубка на пол.
— Вы думаете, я… — Владимир провёл ладонью по лицу, грубо, словно пытался стереть усталость, что въелась в кожу. Его пальцы задержались на висках, чуть сдавили, и он выдохнул сквозь зубы, глаза сузились. — Думаете, я не вижу, что вы шепчетесь? Как бабьё у печи, под сурдинку, исподтишка… Думаете, не слышу? Я не глухой.
Среди бояр, стоящих вдоль стены, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то смотрел себе под ноги, кто-то — в потолок, словно там могли найти ответы, которых не было здесь. Один из них, невысокий, с седеющей бородой, набрался смелости и шагнул чуть вперёд. Голос его дрожал, но он не отводил взгляда:
— Княже… Мы просто тревожимся. Вы не ели, не спали трое суток, и… мы не знаем, как вам помочь.
Владимир усмехнулся, коротко, глухо, с каким-то едким надломом, будто внутри что-то лопнуло и стекло в пустоту.
— Помочь? Мне? — переспросил он, и в его голосе звучал то ли смех, то ли горечь, что невозможно различить.
Боярин сглотнул, плечи его дрогнули:
— Да…
Владимир шагнул вниз с подножия трона, ступил на каменный пол — шаги его были тяжёлыми, будто ноги налились свинцом. Он шёл между столами, не спеша, взгляд устремлённый куда-то сквозь людей, и остановился рядом с боярином, почти касаясь его плеча. Говорил тише, чем обычно, голос был сдержан, будто не хотел, чтобы его слышали другие:
— Ну скажи мне, — медленно, почти шёпотом. — Как ты мне поможешь? Ты, лично, своими руками.
Боярин опустил голову ещё ниже, подбородок уткнулся в грудь.
— Я… не знаю, княже.
— Вот, — Владимир резко вскинул руку, ладонь вспорола воздух. — Никто не знает. Ни один. Но советы всё равно даёте. "Княже, поешь." "Княже, поспите." "Княже, отдохните." Как будто простые слова способны склеить то, что трещит по швам.
Он прошёлся вдоль стола, ссутулившись ещё сильнее, и остановился у миски. Еда уже остыла, по краям засохла корка, запах был тяжёлым, будто отдалённым напоминанием о прошлом празднике.
— Еда… — он ткнул пальцем в миску, и ложка жалобно звякнула о глину. — Вот всё, что вы умеете предложить. Как будто я голодаю.
Бояре переглянулись, кто-то отвёл взгляд, кто-то сжал губы, страх и стыд поползли по залу холодной волной.
