Старший сотник, упрямый, с глубокими морщинами, не выдержал, вышел из строя, шагнул ближе, держался прямо, хотя голос был осторожным:
— Княже, мы… о деле хотели спросить. О поисках. Люди теряются: куда отправлять разъезды? На юг? На север? На берег? Или…
Владимир резко повернулся, взгляд его обжигал, голос сорвался:
— Везде! — выкрикнул он, будто громыхнул дверью. — Везде! По тропам, по оврагам, по лесам, по снегу. По воде, если придётся! Пусть ищут. Не останавливаются.
Сотник, не опуская глаз, попытался ещё раз:
— Княже, ищут уже две недели… И…
— И что?! — Владимир шагнул вперёд, на мгновение показалось, что он готов броситься на него. — Ты хочешь сказать — хватит?
— Нет, княже, я…
— Тогда делай, что сказал! — голос его рубил коротко, без жалости, как секира.
Сотник сразу отступил, пятясь, голова опущена, взгляд прикован к полу.
Владимир снова повернулся к залу, и теперь говорил уже не кому-то одному, не боярам, не стражникам — а самому воздуху, стенам, своим теням, что притаились по углам. Лицо его было мрачным, черты заострились, как будто под кожей вспучились нервы, готовые лопнуть от любого слова. Вся тяжесть тронного зала, чужая и своя, легла на его плечи, вдавила в пол — и он стоял посреди этого мёртвого праздника, окружённый едой, людьми, шёпотом и страхом, и в каждом его движении, в каждом слове было столько безысходности и глухой злости, что даже факелы казались тусклее, чем прежде.
— Она должна была быть здесь, — вырвалось у Владимира, и голос его гулко отразился от стен, затерявшись где-то под сводами. Он сжал тронные подлокотники так крепко, что костяшки вновь побелели. — Я поставил людей по всем дорогам. По всем, слышите? Где она? Кто скажет мне?
Молчание легло на зал, вязкое, как горячий воск. Никто не шелохнулся, никто не ответил. Бояре опускали глаза, будто старались стать меньше, раствориться в узорах ковров, в пыли, в собственных страхах.
Владимир опустил голову, провёл рукой по лицу, ладонь заскользила по щеке, сжалась у виска. Ему будто не хватало сил просто стоять, спина согнулась ещё сильнее, словно он держал на плечах не только власть, но и всю чужую немоту, весь глухой холод зимы, что проникал в самые кости.
— Вы все смотрите на меня… — он снова поднял взгляд, голос его хрипел, — будто я болен. Будто сломался.
Опять — тишина, глухая, затаённая, в ней слышалось только треск свечей да редкое постукивание ветра по окну. Никто не решался вздохнуть, боясь потревожить это хрупкое равновесие между отчаянием и надеждой.
Владимир вдруг коротко, болезненно засмеялся — этот смех был больше похож на кашель, грубый, сорванный.
— Да, — сказал он, — наверное, так и есть. Потому что мне теперь разговаривать не с кем… — голос стал слабее, дрожал, но он не позволял себе сбиться.
Вдруг он резко повернулся, вскинув голову к пустоте справа от трона — туда, где иногда тени от огня плясали особенно густо, где, казалось, и могла бы стоять она.
— А ты? — бросил он в пространство. — Ты тоже молчишь? Опять? Всегда молчишь, когда надо говорить. Ну скажи хоть раз — где ты? Где ты?
Бояре испуганно переглянулись. Один, самый суеверный, быстро перекрестился, опасаясь зла — подумал, что князь говорит с духом, с призраком исчезнувшей. В зале стало ещё темнее, воздух сгустился от страха и странного ожидания.
Владимир ударил кулаком по подлокотнику — сухой, острый треск. По залу прошла едва заметная дрожь.
— Ненавижу эту тишину… — глухо выдохнул он, голос почти утонул в пелене дыма. — Она громче крика. Она хуже всего.
Вперед выступил сотник, старый, с потускневшими глазами:
— Княже… может, вам бы в покои? На час… Или…
— Нет, — Владимир опустился обратно на трон, тяжело, с глухим стоном дерева, — я никуда не пойду. Пока не будет вести.
Скрипнул перо, писец несмело поднял голову, дрожащим голосом спросил:
— Какой вести, княже?
Владимир не сразу ответил. Смотрел прямо перед собой — взгляд был стеклянный, острый, будто не видел людей вовсе, а смотрел сквозь них, туда, где должна была быть Кира.
— Что она жива… — глухо проговорил он, — или что мертва… Всё равно. Только скажите. Хватит пустоты.
Он замолчал. Воздух был тяжёлый, мутный, будто простуженный. Никто не двигался. Никто не дышал громко. Дым висел под потолком, тяжёлой пеленой, а на столе остывала еда — хлеб терял мягкость, мясо каменело.
Владимир сидел, не отводя взгляда от одной точки, где, может быть, стояла она — только для него, только в этом свете, только в этом напряжённом ожидании. Он не моргал, боясь, что если закроет глаза хоть на миг, то всё исчезнет окончательно, необратимо.
Глава 95. Весть под старым дубом
Лес лежал сырой, пропитанный влагой до последнего сучка, будто дождь не прекращался уже много дней подряд. Даже в разгар дня под ветвями стояла полутьма — зелёная, густая, неохотно пропускающая свет. Влажные, тяжелые листья, оставшиеся с осени, прилипали к сапогам, и всякий шаг отзывался мягким чавканьем грязи под ногами. Воздух был тяжел, насыщен запахом прелых стволов, сырой коры и прошлогодней листвы, которой тлело не один месяц. Казалось, в каждом вдохе есть что-то тягучее, и всё лицо слипалось от сырости, будто по нему скользили тонкие, холодные пальцы.
Два охотника двигались медленно, будто сам лес не хотел отпускать их вперёд: ветви царапали плечи, застревали на ремнях, корни путались под ногами. Старший — сгорбленный, широкий в плечах, с бородой, в которой серебрилась прядь; у него за спиной висел рог, а шаг был привычный, тихий. Второй — молодой, рыжеватый, не мог стоять спокойно: то дергал за ремень, то оборачивался, то подкидывал в руке нож.
— Слушай, тут вчера следы были. Клянусь тебе, — вдруг выдохнул рыжий и остановился, пригнувшись к земле. Его голос дрожал от напряжения. — Вот тут, смотри: копыто… вмятина… видишь? Ещё свежо.
— Вижу, — отозвался старший, нагибаясь рядом. — Только ночь прошла. Дождём всё почти смыло.
Он провёл широким пальцем по рыхлой, размытой земле, вглядываясь в тёмные пятна, и вдруг замер, подняв голову. Вокруг стояла тишина — неестественная, тяжёлая. Даже мокрые воробьи не пискнули ни разу за всю дорогу.
— Тихо как… — пробормотал он, оглядываясь. — Не по себе мне тут.
— Да ну тебя, — нервно бросил рыжий, с опаской посматривая по сторонам. — Весна ведь, зверь гуляет.
— Весна — да, — старший тихо всматривался в стволы, — только птицы молчат, слышишь? Ни один не свистнет, ни сорока, ни синица.
Парень остановился, обернулся, втянул голову в плечи.
— Ну да, как-то… пусто.
— Ага, пусто, — старший понизил голос до шёпота. — И дубы эти… Место это наши старики не любили. Говорили, тут всё бывает — и то, что видеть не стоит.
— Ты опять за своё, — фыркнул рыжий, но голос его неуверенно дрогнул. — Байки ты рассказываешь, чтоб молодые боялись.
— Не байки, — старший посмотрел в упор. — Я ведь не пугаю…
Он не договорил, слова застряли в горле.
Тропа сделала поворот, и впереди, в зелёной сырой тени, вырос дуб — огромный, вековой, весь в мху и лишайнике. Его ствол, растрескавшийся и ноздреватый, расходился кольцом, будто ворота, а толстые корни вылезали наружу, переплетаясь, как когти зверя.
И вот у этих корней, в самом мраке, там, где земля была особенно вязкой, на чёрном фоне листьев что-то светлое бросалось в глаза — чужое среди всей этой зелёной гнили.
— Эй… — рыжий охотник остановился, одной рукой сжал ремень, вторая рефлекторно потянулась к ножу за поясом. — Смотри. Ты видишь?
Старший не сразу ответил — медленно выдохнул, сдавленным голосом, будто в горле застрял комок сырости:
— Вижу… твою мать…
Они шагнули ближе, осторожно, почти на цыпочках, и остановились, когда до дуба осталось не больше пяти шагов. Земля здесь была вязкой, тёмной, под ногами трещали мокрые ветки, и на этом фоне светлое пятно у корней казалось ещё более неестественным.
