— Это… тело? — рыжий сглотнул, голос его дрогнул, стал совсем тонким, будто он снова был мальчишкой.
— А что же ещё? Пень, что ли? — буркнул старший, хотя и сам стоял, не решаясь подойти вплотную. — Смотри, как уложили — не упало, а будто специально положили.
Тело лежало боком, полусогнувшись, руки сложены на груди, одна ладонь сжимала маленький серый гриб — настолько крошечный, что его почти не было видно между пальцев. Девочка — лет семнадцать, не старше, с лицом тихим, почти невыразительным, как у спящей. Волосы светлые, влажные, прилипли к щеке, платье серое, лёгкое, местами помятое, но совершенно сухое, словно дождь прошёл где-то мимо неё. Кожа бледная, почти прозрачная, губы сомкнуты, на веках ни тени синяка, ни следа страха.
— Она не выглядит… — рыжий запнулся, сглотнул слюну, — не выглядит будто убитая.
— Конечно не выглядит, — старший скривил губы, взгляд его не отрывался от девичьего лица. — Ты только посмотри на неё. Как будто спит. Никакой раны, ни крови, ни синяка.
Рыжий отступил на шаг, растерянно озираясь:
— Только кто же засыпает под дубом в таком месте? Да ещё босиком…
Старший медленно начал обходить тело, по широкой дуге, ступая осторожно, взгляд неотрывно следил за каждой деталью. Потом присел, наклонился, и протянул руку, не дотрагиваясь до девочки:
— Босиком… — выдохнул он. — И ноги чистые. Совсем. Не бегала она тут. Даже не ходила.
— Как это не ходила? Она же вот — лежит! — голос рыжего сорвался на фальцет, в нём сквозил страх, растерянность, что-то детское, неумолимое.
— Значит, её сюда принесли… Или… — старший хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле, он осёкся, переводя взгляд с девочки на тёмные дубовые корни, на тот самый гриб, что она сжимала в руке.
В лесу стало ещё тише, и казалось, даже воздух стал гуще, холоднее, и каждое движение эхом отдавалось в этом замершем, настороженном мраке. Рыжий сглотнул — звук в тишине прозвучал почти как выстрел, и ни один из них не решился сделать лишнего шага.
— Или что? — рыжий отступил ещё на шаг, споткнувшись о корень. — Скажи уже.
— Или сама появилась, — старший выдохнул едва слышно, будто боялся, что слова разбудят что-то лишнее.
— Чего? — рыжий нервно оглянулся, плечи его подрагивали. — Перестань, не говори глупостей. Люди не появляются просто так, ниоткуда.
— А ты посмотри внимательней, — прошептал старший, ссутулившись, его голос почти терялся среди сырых дубов. — Нет следов. Слышишь? Ни моих, ни твоих, ни её. Земля мягкая после дождя, а тут — чисто, будто никто не ходил.
Рыжий, растерянно моргая, обвёл взглядом почерневшую под дубом землю. Листья сбились в стороны, но глины не было смято, ни пятен, ни отпечатков — только россыпь прошлогодней листвы и ровная влажная поверхность.
— Подожди… — шепнул он, и голос его стал каким-то чужим. — Правда чисто. Ни трещинки… Как так-то?
— В этом лесу всякое может быть… — старший почти не открывал рта, говорил шёпотом, губы едва шевелились. — Старики зря не пугали.
— Может… не трогать её? — рыжий облизал губы, голос стал тонким. — Пусть лежит. Найдём людей из города, скажем им…
— Молчи, — оборвал старший, глаза его потемнели, как дёготь. — Оставить вот так — грех. Так не делают.
Он медленно протянул руку к плечу девочки, замер на секунду, почти коснулся, рука дрожала.
— Холодная? — шёпотом спросил рыжий, затаив дыхание.
— Сейчас… — старший напрягся, и в ту же секунду пальцы его сжались вокруг тонкого плеча.
Он резко отдёрнул руку, будто его обожгло.
— Да ё-моё… — вырвалось у него, хрипло и удивлённо.
— Что? Что там? — рыжий шагнул вперёд, глаза испуганно расширились.
— Она тёплая, — старший с трудом выговаривал слова. — Понимаешь? Тёплая, как будто… живая. Как будто сейчас откроет глаза, встанет…
Рыжий отпрянул, шагнул назад, сапог заскользил по глине.
— Старший… давай уйдём. Нам это не надо. Найдём княжьих, пусть они…
— А мы пойдём, да? А она тут одна останется? А если волки? Или кто похуже волков?
— Да какое похуже… — начал рыжий, но голос его предательски дрогнул. — О чём ты…
— Заткнись, — резко бросил старший, взгляд стал колючим. — Слышишь?
Они оба замерли, затаив дыхание. Лес вокруг будто прислушивался вместе с ними: под ветками что-то очень тихо, еле слышно, хрустнуло — в стороне, в глубине. Ни птицы, ни зверя не было видно.
Рыжий судорожно втянул воздух, плечи его задрожали, а взгляд вцепился в неподвижное лицо девочки у корней дуба, словно он ждал, что вот-вот она моргнёт или вздохнёт.
— Она точно мёртвая? — рыжий говорил едва слышно, не отрывая взгляда от лица девочки. Глаза его были широко распахнуты, в голосе звучала детская тревога.
— Точно… — отозвался старший, но в голосе не было уверенности, больше страха. — Не дышит. Пульса нет. Только… тёплая всё равно. Как будто совсем недавно… или и не уходила никуда…
Он снова склонился, всматриваясь в её черты — спокойные, ровные, будто она просто дремлет на мху, как после долгой дороги. Уголки губ чуть приподняты, тонкая, почти неуловимая улыбка застывала на бледных губах.
— И будто улыбается… — прошептал он, сам себе не веря. — Видишь? Чуть-чуть совсем.
— Старший, ну пошли, — рыжий шагнул назад, почти уговаривая. — Пошли отсюда, пока ничего не случилось. Мне не по себе.
— Пошли, — наконец кивнул старший, решившись. В голосе прозвучало облегчение, но и тревога никуда не делась. — Только сначала метку оставим. Пусть потом найдут. И князю скажем сразу. Тут дело непростое… опасное.
— Да ну его, — буркнул рыжий, озираясь по сторонам, будто ждал, что из мрака вот-вот появится кто-то ещё. — Кому она тут понадобилась? Кто её сюда принёс? И зачем?
— Вот именно… — хмуро ответил старший, — зачем.
Они начали медленно отходить, не поворачиваясь к телу спиной, пятясь по вязкой глине, цепляясь взглядом за бледную, чужую фигурку у корней дуба. Рыжий вдруг нахмурился, ткнул пальцем:
— А гриб… зачем ей гриб, а?
Старший задержал взгляд на маленьком сером грибке, всё ещё зажатом в тонкой руке, срез немного подпорчен, но свежий.
— Чтобы мы с тобой не спали спокойно, — проворчал он, глядя мрачно, — чтобы у князя была лишняя причина для головной боли.
— У него и так хватает…
— Молчи, — коротко бросил старший, и рыжий тут же прикусил язык.
Они отступили ещё на несколько шагов, тени вокруг казались плотнее, чем прежде, даже птицы не проронили ни звука. Но оба всё ещё не могли отвести глаз — что-то удерживало, не отпускало, как будто лес сам держал их за шиворот, не разрешая уйти раньше времени.
— Старший… она ведь правда красивая? — хрипло спросил рыжий, в голосе была не столько похоть, сколько древний, детский страх перед тем, что кажется слишком совершенным.
— Вот этого как раз и бойся, дурак, — буркнул мужчина, не сводя настороженного взгляда с тела. — Когда покойник красивый — это самая дурная примета.
Рыжий тяжело сглотнул, выдохнул, будто пытался выдуть из себя липкий страх, а над их головами в ту же секунду чуть скрипнула ветка, и лес стал ещё темнее, ещё ближе, ещё злее.
— Пошли. Пока светло, — выдавил из себя старший, и они развернулись, тяжело шагая прочь от зловещего дуба.
Но ни один не ушёл сразу: сперва один, потом другой замедляли шаг, поворачивали голову через плечо, бросали короткий, настороженный взгляд — не поднялась ли, не открыла ли глаза эта девочка с тихой улыбкой на тонких губах. Она лежала так неподвижно, что казалась и живой, и мёртвой одновременно — словно только ждала подходящего момента, чтобы вдохнуть и встать.
Тишина леса снова сомкнулась за их спинами, и вскоре под сапогами уже слышался только чавкающий, прерывистый топот по вязкой грязи, который глох в мху и листве. Где-то вдали, будто в другом мире, раздался первый за весь день крик ворона, острый, хриплый — и эхо его долго ещё металось между деревьями.
А совсем в другой части леса грязь летела из-под копыт широкой дугой, взбрызгивая дорожную колею. Конь под тяжёлым седоком несся сквозь густой, тяжёлый воздух, в котором смешивался запах мокрой земли, гнили и пота. На шее коня клубилась испарина, мелкие капли скатывались по блестящей шерсти, тёмные пятна проступали под подпругой. Гонец, молодой, с лицом упрямым, ввалившимся от усталости, вжимался в шею лошади, будто надеялся стать с ней единым целым — меньше для ветра, меньше для страха, для глаз, что могли вынырнуть из чащи.
