— Давай, давай, родной… — выдохнул он с надрывом, хрипло, почти рыдая, — не стой… ещё чуть-чуть, слышишь? Не подведи, ещё немного…
Голос его срывался, путался со стуком копыт и дрожью в животе. Слова были нужны не столько коню, сколько ему самому — чтобы не сойти с ума от жгучей усталости, не дать телу сдаться прямо в седле.
В голове мелькнула мысль, острая, как укол:
«Если я сейчас остановлюсь — всё. Не смогу больше сдвинуться, не смогу снова тронуться с места…»
Руки крепче вцепились в поводья, ногти вдавились в кожу, ветер рвал ворот плаща, и лес мелькал вокруг единым тёмным пятном. Он знал: его ждут. Ждёт князь, ждут люди, ждет чья-то судьба — а времени нет, нет даже на то, чтобы вдохнуть по-настоящему. Только бы доехать, только бы не опоздать.
Дорога вопила под копытами — тяжёлая, раскисшая, в тени леса не просыхала неделями. Колеи резались в грязи, куски льда торчали, как зубья, срывались под тяжестью коня. Лошадиный бок обдавал жаром, дыхание было тяжёлым, сбивчивым; каждый скачок отзывался в его теле тупой болью. Гонец то и дело срывал взгляд назад, через плечо — никого, только размытые стволы, мшистая тишина, пустота, что гудела за спиной.
Но страх бежал следом, гнал его быстрее хлещущего ветра.
— Чёрт… чёрт… — шептал он, глотая сырой воздух, — как это сказать… как, чтоб не сорваться… чтоб слова не предали…
За очередным поворотом, где канава резала дорогу, стояли двое — мужики, в заляпанных сапогах, рядом телега, нагруженная вязанками хвороста. Один, узловатый, вскинул руку:
— Эй! Осторожнее! Куда так…
— В Киев! — крикнул гонец, не сбавляя ни шага, ни дыхания, — не стойте! Прочь с дороги!
Лошадь на миг завалилась на бок, но выправила ход, в спешке едва не зацепила колесо. Телега вильнула, взвизгнула осью. Мужики шарахнулись в сторону, хлопая друг друга по плечу, провожали глазами стремительный силуэт.
— Ты видел? — хмуро бросил один.
— Видел… — второй сдвинул шапку, косо взглянул в след. — Не к добру, коли так летят…
Гонец их уже не слышал, все звуки таяли в крови, бился только один гул — спеши, не останавливайся, гони.
Он летел дальше, глаза щурились от грязи, под копытами мелькали куски чёрной жижи и мутные пятна тающего снега. В груди теснилось, сердце стучало бешено. На подъёме дорога стала скользкой, лошадь поскользнулась, едва не рухнула боком, гонец ухватил поводья, натянул, чувствуя, как горло сдавливает страх:
— Нет! Нет-нет… держись, не подведи… нам надо… надо…
Голос надорвался, стал хриплым, обрывистым, дыхание сбилось. Губы сухие, в животе холодок. Мысли метались, не давали покоя: «Я должен ему сказать. Сам. Никто не скажет. Как сказать, чтобы не было хуже? Как он посмотрит? Он ведь… он…».
Дорога под конём вспухла, превратилась в вязкую серую кашу, от удара копыт в стороны летели тяжёлые комья. Он почти не видел дороги — только резкие полосы грязи под копытами, только свою усталую руку на поводе, только чёрную гриву перед глазами.
И вдруг справа, будто вырос из земли, появился всадник — дружинник в кольчуге, патрульный, копьё на ремне, за плечом стяг. Лошадь его была темна, мокрая от пота. Гонец едва не врезался в него, успел вывернуть в сторону, хрипло вскрикнул:
— Дорогу! Срочно к князю! Весть!
Дружинник нахмурился, впился в него взглядом, перехватил повод.
— Эй! Стой! Кто такой? — голос дружинника был резким, почти угрожающим, копьё опустилось, загородило дорогу.
— Весть! — выкрикнул гонец, надсадно, будто выдыхал последнее. — Весть князю! Пропусти!
— Какая весть? — патруль держал повод туго, не давая пройти дальше.
— Не здесь! Не у дороги! Я сказал — в Киев! — голос гонца дрожал, и глаза его блестели так, будто вот-вот брызнут слёзы.
Дружинник хотел ещё что-то спросить, но тот вырвался, подтянул поводья, хлестнул лошадь пятками и рванул вперёд, брызги грязи летели в стороны, заляпали патрульного с ног до головы.
— Да он как бешеный… — недовольно буркнул кто-то за спиной, но гонец этого уже не слышал.
Сквозь скрюченные ветви, кривые домишки, сквозь последние слякотные просеки вдруг выросли перед ним стены Киева — серые, массивные, строгие, как зубья древнего чудовища. Оттого, как внезапно они возникли, гонец впервые за всю дорогу выдохнул — с надломом, почти сдавленным всхлипом.
Он ударил коня последний раз, изо всех сил, от чего тот чуть не взвился на задние ноги. У ворот стража уже поднимала копья, выставляла щиты, сдвигалась ближе, заслоняя въезд.
— Кто такой? — рявкнул первый, выставив копьё прямо перед грудью коня.
— Я… я от охотников… — голос гонца споткнулся, как лошадь в колее, он ухватился за луку седла, пытаясь удержаться на ногах. — Весть! Срочная! Немедленная!
— Что за весть? — насторожился другой, тёмные глаза не мигая сверлили его лицо.
— Пропустите! Это князю! Только ему! Только князю! — выкрикнул гонец, чуть не срываясь на плач.
Стражники переглянулись — один хмыкнул, недовольно поморщился, но всё же махнул рукой, отступая на шаг.
— Проезжай. Только быстро!
— Я и так быстро! — выкрикнул гонец, сипло, с хрипотцой, будто весь воздух ушёл на этот крик.
Он влетел в город, не разбирая дороги: конь поскальзывался на булыжниках, царапал копытами по мокрому камню, люди, завернувшись в плащи, шарахались в стороны, ругались.
— Ты что творишь?!
— С ума сошёл, что ли?!
— Эй, куда так летишь!
Но он никого не слышал — не замечал ни крика, ни брани, ни того, как по его плащу катится вода, смешанная с потом и грязью. Всё вокруг сузилось до одной цели — донести весть, прорваться, успеть.
Во дворе княжьего терема поднялся шум: сразу пятеро стражников выскочили из-под навеса, закрывая дорогу, опуская копья, их глаза были насторожены, на лицах застыло подозрение и усталость долгого дня. Лошадь храпела, тяжело перебирала ногами, а гонец, соскочив прямо на грязь, рухнул на колени, всё ещё хватаясь за повод, и, тяжело дыша, замотал головой, ища глазами старшего.
— Стой! Стой, кому сказано! — стражник выбежал наперерез, плечом врезался в грудь гонцу, едва не сбив его с ног.
— Весть… князю… — прошептал гонец, ноги у него подогнулись, пальцы дрожали, будто сам не свой. Он держался за стремя, потом выпустил его — рука больше не слушалась. Лошадь била копытом, фыркала, глаза её закатывались, ноздри раздувались в сыром воздухе.
Стражники бросили короткие взгляды друг на друга — тревога мелькнула на лицах.
— Князь в тронном! — рявкнул старший, уже хватая гонца за локоть. — Давай, живо! Идём!
— Нет… подождите… — попытался возразить гонец, хватая воздух ртом, глотая и не чувствуя его. — Дайте мне хоть… — но слова осеклись, дыхания не хватало, всё тело стыло, как после тяжёлого заплыва.
— Быстрее! — не стал слушать его стражник, перехватил крепче, чуть ли не потащил по ступеням, мимо оцепеневших слуг, мимо любопытных глаз, что мигом исчезали за дверями.
— Скажешь ему сам, — бросил через плечо, сдержанно и даже с каким-то суеверным страхом, — я в это не лезу.
Гонец кивнул, но голова пошла кругом, в ушах зашумело, пол качнулся под ногами.
«Я не готов. Я не могу. Но надо…».
Двери тронного зала распахнулись, тяжело, с глухим стуком, будто воздух в помещении стал гуще. Свет падал с высоких окон длинными полосами, и тени от колонн ползли по полу. По обе стороны замерли бояре и стражники, выстроившись цепью; на длинных столах уже застыли блюда, никто не трогал еду.
Владимир сидел на троне, недвижимый, тяжёлый, словно высеченный из камня. Лицо было застывшим, черты обострились, под глазами глубокие тени, взгляд — куда-то мимо, в вечную тьму.
Гонец шагнул вперёд — сапоги скользнули по холодному камню, он едва удержался, потом пал на одно колено, плечи поникли, дыхание вырвалось коротко, болезненно.
— Княже… — попытался он заговорить, но голос предательски сорвался, сел.
Владимир не изменился в лице, не повёл ни бровью, только тихо, тяжело выдохнул:
