— Княже… — позади неуверенно позвал кто-то, голос был тонкий, беспокойный.
— Молчать, — отрезал он резко, даже не оборачиваясь.
Он шагнул ещё ближе, чувствуя, как земля под сапогом сдалась, осела; в ямке тут же выступила вода, растеклась вокруг подошвы, увлажнила край штанины. Владимир смотрел только на лицо, выискивал знакомое в каждом изгибе: линию подбородка, чуть скошенную губу, тонкую бровь с едва заметной асимметрией. Ещё тогда, много лет назад, он замечал в ней эту странную, непохожую ни на кого черту. Сейчас воспоминание резануло его внутри: «Это невозможно», — мелькнуло в сознании, тяжёлое, как глоток сырого воздуха.
Он присел, тяжело, с хрустом в коленях, так, что ткань плаща зашуршала по мокрому мху. Руки дрожали, спина казалась чужой, не слушалась. Он не отрывал глаз от девочки.
— Никого ближе, — проговорил он тихо, не поднимая головы, но голос в этот раз звучал глухо, выдохся, как у больного. — Я же сказал…
— Княже, может, лекаря позвать? — осмелился вмешаться один из старших дружинников, шагнул ближе, но всё же остался в тени, будто опасался выйти на свет. — Может, ещё можно…
— Я сам, — твёрдо ответил Владимир, не дав договорить.
Он медленно протянул руку вперёд — и вдруг сам заметил её, как впервые: грубая, загорелая кожа, синие, вздувшиеся жилы, на костяшках — зарубцевавшиеся белые шрамы, а на запястье — чёткий след, оставшийся от старого, злого удара мечом. Под пальцами угадывались тугие, будто набухшие хрящи, и вся эта тяжёлая, неловкая ладонь вдруг показалась ему чужой — как будто он больше не был тем человеком, который мог утешить, защитить, поднять.
Рука зависла в воздухе, он замер.
— Княже, не трогай… — выдохнул кто-то из дружинников, голос почти потерялся в глухой сырости, в шёпоте ветра, что бродил среди дубовых ветвей. — Мало ли, что…
Владимир не обернулся, не дрогнул, только голос его стал неожиданно ровным, почти чужим:
— Ты хочешь, чтобы я верил тебе на слово? Или глазам своим?
В ответ раздался неловкий, короткий кашель; где-то сзади кто-то ссутулился ещё ниже, спрятав подбородок в воротник. Вся дружина сжалась, будто ветер пронёсся сквозь них, подняв невидимую волну тревоги.
— Мы просто боимся, княже, — прошептал охотник, стараясь, чтобы не было слышно никому, кроме самого князя. — Она… ну, ты сам видишь. Как будто живая.
— Она и есть живая, — глухо выдохнул Владимир и сам почувствовал, как в этих словах нет ни капли правды — одна только хриплая надежда, бессмысленная, детская.
Он опустил ладонь, коснулся щёки. Кожа оказалась прохладной, но вовсе не ледяной, словно совсем недавно под ней еще гуляла кровь. Не было ни мертвенной дряблости, ни тяжёлой, жесткой тугости, присущей покойникам — напротив, плотность и лёгкая упругость будто обещали тепло, скрытое где-то в глубине. На месте, где лёг его палец, коротко обозначилась ямка — но тут же исчезла, словно и не было.
Он медленно провёл большим пальцем по скуле — разница между своей грубой, иссечённой рукой и ровной, детской кожей была такой разительной, что у него потемнело в глазах, в висках стукнуло что-то тяжёлое и глухое.
— Княже… — снова позвал охотник, голос стал слабым, как будто сам испугался своих слов. — Мы подумали, может, это знак…
— Какой ещё знак? — спросил Владимир, и в голосе зазвенела злость, будто что-то сломалось внутри. — Ты в знаках разбираешься?
— Нет… — охотник сник, сжался, осел, словно под ударами ветра. — Я не… Я просто…
— Тогда заткнись, — коротко бросил князь, не отрывая взгляда от лица.
Он наклонился ниже, почти касаясь щекой мокрого мха. Ресницы девушки были влажными, на них словно только что легла утренняя роса — и ни малейшего синего оттенка на губах, ни полоски, ни мутного следа на шее. Лицо хранило тот странный, чистый покой, в котором нет ответа.
— Это она, княже? — неуверенно спросил один из молодых, совсем ещё зелёных дружинников, всё-таки подняв взгляд из-под шапки. Голос его дрогнул, будто сам испугался, что осмелился говорить.
— Какая «та»? — Владимир резко повернул голову, и в затёкшей шее хрустнуло так отчётливо, что самому стало не по себе.
— Ну… твоя… — парень тут же сбился, споткнулся на словах, закашлялся. — Которую искали…
Владимир задержал дыхание, посмотрел на него долго, тяжело, будто каждое слово давалось через силу.
— Как ты думаешь, — заговорил он медленно, выговаривая слоги с такой ясностью, как будто рубил полено, — если бы это была не она, я бы стоял здесь вот так?
Дружинник растерянно опустил глаза, пятясь внутренне назад, словно от чего-то постороннего и страшного.
— Прости, княже.
— Молись лучше, — глухо заметил другой, сжав пальцы так крепко, что костяшки побелели. — За душу её… или за нас, если так суждено.
Владимир снова склонился над её лицом, внимательно вглядываясь в линии, в этот новый, гладкий, чужой овал. Где-то глубоко внутри, под грудью, поднималось и опадало тяжёлое, неуловимое чувство: что-то между горечью и страхом, которое не отпускало.
Перед глазами вдруг вспыхнуло, всплыло, вспыхнуло рывками — как обрывки снов, расползающихся в утренней тьме: лес под Новгородом, костёр, дым жгучий, она идёт к нему через кусты, в тёмной рубахе, тяжело дышит, волосы спутаны, в них путался дым и едва заметная улыбка. Кира — тридцатилетняя, живая, с маленькими морщинками у глаз, с упрямым взглядом. Сильная. А здесь — лежала эта, ровная, гладкая, будто выструганная из свежего дерева, будто ничего в жизни не было, и не могло быть.
— Ей было тридцать, — вдруг произнёс он, почти для себя, не отрываясь от её лица. Голос вышел тусклый, безжизненный.
Позади зашевелились, кто-то переглянулся, что-то неразборчиво шепнул.
— Княже? — осторожно позвал один.
— Ей было тридцать, — громче, уже чётче, сказал Владимир. — Когда она ушла.
— Может, это не она, — несмело выдохнул охотник, будто надеялся вернуть его к жизни этим предположением. — Похожа, но… девка, молодая…
— Ты её глаз видел? — резко спросил Владимир, сжав челюсти.
— Нет…
— Вот и не говори, — процедил он, и в этих словах не было ни гнева, ни злости — только усталость, как у человека, который слишком долго ждал.
Он осторожно, почти с благоговейной медлительностью, провёл пальцами по щеке, приподнял веко — кожа под пальцами была тонкой, хрупкой, как лепесток. Зрачок оказался мутным, но белок — чистым, свежим, без малейшего желтоватого оттенка, как у живых.
— Сколько она здесь лежит? — глухо спросил Владимир, не сводя глаз с её застывшего лица.
— Мы сегодня утром нашли, княже, — торопливо ответил охотник, запинаясь, будто слова сами выскакивали, боясь задержаться во рту. — До этого никто… мы и не заходили сюда давно, дорога тут забытая…
— Холод был сегодня? — спросил Владимир, будто рассуждая вслух, оторвано, чужим голосом.
— Ночью подмораживало. Днём — нет, тепло стало…
— Птицы, зверьё… — он вдруг сжал пальцы так крепко, что ногти впились в ладонь. — Должны были бы тронуть, если бы…
Договорить не получилось. Мысль оборвалась, как нить, срезанная ножом. Он уставился на её руку, на странно спокойный изгиб пальцев, на рыжую толстую шляпку гриба, всё ещё влажную, будто только что выдернули из земли, и сок стекает по ножке.
— Кто-нибудь трогал это? — спросил он негромко, бросая взгляд через плечо.
— Нет, княже, — покачал головой охотник, словно оправдываясь. — Боялись мы… никто не решился.
— Правильно делали, — спокойно сказал Владимир, и голос его стал тише, мягче, как у человека, который устал спорить.
Он протянул руку к её ладони, осторожно, будто опасаясь разбудить, стал разгибать тонкие, обескровленные пальцы. Они подались неожиданно легко, будто в них ещё жила память о движении, и на миг показалось — вот сейчас они сами сожмутся, вырвут гриб обратно.
— Княже, не надо… — выдохнул кто-то из дружины, слова повисли в сыром воздухе.
— Если боишься гриба, — устало бросил Владимир, не оглядываясь, — зачем тогда меч держишь? Кому он поможет?
