— Румянцев стоит в сорока верстах со своим корпусом. В тылу у нас — взбунтовавшийся Кёнигсберг. По донесениям разведки, Румянцеву на помощь скрытно выдвинулся Салтыков. Если мы завязнем под Митавой хотя бы на неделю… сюрпризы неизбежны, ваше величество. И сюрпризы эти могут оказаться смертельными, — угрюмо сказал он.
Фридрих злобно оскалился, ударив коня шпорами.
— Сюрпризы, Левальд, бывают лишь у тех, кто боится собственной тени, — резко ответил король. — Пруссия не станет ждать, пока её враги сожмут кольцо! Вперёд! На Митаву, пока они не опомнились!
Король выхватил шпагу, и клинок сухо сверкнул под тусклым весенним солнцем:
— Батальоны — вперед! На Митаву! Трубите марш!
Колонны синих мундиров шагнули в раскисшую глину курляндского тракта. Фридрих шел навстречу своей судьбе с высоко поднятой головой, веря в собственную непогрешимость. Впрочем, был у короля и вполне приземлённый резон: его армию в таких условиях могла спасти только стремительная, молниеносная победа.
* * *
Винтерфельд не зря тревожился касательно курляндских дорог.
Апрель в Прибалтике не наступал чинно, как в Бранденбурге, — он разверзался топким, чавкающим адом. К полудню второго дня похода солнечная погода сменилась промозглой моросью, превратившей глинистые тракты вдоль реки Венты в сплошную кашу глубиной по колено.
Прусская пехота, приученная на потсдамском плацу к безукоризненному шагу в семьдесят пять темпов в минуту, сбивала дыхание, чертыхаясь и оставляя в жиже сапоги и башмаки со штивелями, давно утратившими свою безупречную белизну. Но куда хуже пришлось артиллерии. Тяжёлые двенадцатифунтовые осадные орудия сели на оси на первой же хлипкой гати. Лошади падали, надрывая жилы; понтонные фуры отстали на целый переход.
А впереди их ждала вовсе не капитуляция противника, как ожидал король. Это были те самые смертельные сюрпризы, о которых предупреждал Левальд.
Князь Энвенар вёл оборонительную войну так, как учили древние уставы Благословенного народа: лишить врага глаз, хлеба и сухого ночлега. По всей полосе наступления пруссаков не осталось ни единого целого моста. Запруды на мельницах были заблаговременно пробиты, вода ушла в низины, превратив их в непроходимые болота. Фольварки стояли пустыми: курляндские бароны по первому приказу герцога-альва угнали весь скот на правый берег Двины, а запасы овса и солонины, что не поместились в телеги и тайники, сожгли дотла.
— Ни единого зерна! — докладывал вернувшийся из разведки Зейдлиц, чьи гусары едва унесли ноги от прибрежных зарослей. — Деревни пусты, колодцы завалены дохлятиной. А в лесах… сир, там чертовщина какая-то творится!
— Какая ещё чертовщина? — раздражённо бросил Фридрих, не слезая с коня и зябко кутаясь в мокрый плащ.
— Лесные стрелки, ваше величество, — помрачнел кавалерист. — Не ополченцы. Эльфы и казаки. Они не принимают боя. Они бьют из штуцеров с деревьев, из-за валунов на дистанции в триста шагов. Без промаха. Кое-кто из остроухих выродков пускает стрелы — стрелы, мой король! — и весьма метко. Выбивают исключительно офицеров и упряжных лошадей. Я потерял уже четырёх ротмистров, а наши ответные выстрелы не нанесли видимого урона нападавшим.
Фридрих скрипнул зубами. План «сорока восьми часов» оглушительно трещал по всем швам. До Митавы оставалось ещё добрых сорок вёрст, а армия уже выбилась из сил, не сделав ни единого залпа по регулярным войскам.
* * *
— Я знаю, что альвы могут устать от жизни, мама. Но ты столько раз говорила, что лишь здесь, в нашем мире, начала жить по-настоящему! Что произошло?
— Это проклятие исполненного долга, сынок. Галариль дала мне год, от силы два, и то при условии, что оставлю государственные дела. А если не оставлю — последним может стать любой миг… Батюшка ждёт меня, сынок. То, что нас связало, действует во всех мирах, и отменить сего не может никто.
— Только бог.
— Да. Но только если пожелает…
В комнате на несколько мгновений воцарилось тягостное молчание.
— Я прошу тебя о милости, сынок.
— Позволить тебе пойти в атаку с мечом наголо?
— Да, Петруша.
— Не могу. Но знаю, что пойдёшь без спроса. Альвы чертовски упрямы… Я помню тот обоз в степи, когда батюшка Крым воевал. А посему… Станешь командовать своим подшефным полком, Ингерманландским драгунским. Там добрая треть — наши сородичи. Придам его к корпусу Салтыкова. Об одном прошу, мама.
— Не искать смерти нарочно? Хорошо, сынок. Пусть она меня сама отыщет…
* * *
К полудню следующего дня туман над речными низинами начал медленно рассеиваться, открывая взору цепь пологих холмов, поросших редким осинником и сухим вереском.
Фридрих, нетерпеливо привстав в стременах на гребне песчаной гряды, вскинул к правому глазу медную зрительную трубку. И в то же мгновение пальцы короля судорожно сжались вокруг полированного тубуса.
Впереди, на холмах за речкой Иецавой, над лесом густо, мерно и широко поднимались к пасмурному мартовскому небу десятки ровных столбов сизого дыма. Это не были костры беглых крестьян или случайные пожарища брошенных фольварков. Дым поднимался с правильной, геометрической схемой огромного, профессионально устроенного армейского лагеря.
Через четверть часа послышался частый, глухой конский топот: со стороны перелеска летел взмыленный разъезд гусар полка Зейдлица. Офицер осадил коня перед королём так, что комья талой глины брызнули на сапоги монарха, и с размаху сорвал с головы треуголку:
— Ваше величество! Впереди регулярные!
— Чьи? — голос Фридриха сорвался на сиплый фальцет.
— Русские, сир! Они перекрыли Митавский тракт по всему фронту! Заняли господствующие высоты, окопались, насыпали батареи на холмах! Пехота, регулярная кавалерия, казаки, артиллерийские парки… По всем признакам — весь обсервационный корпус генерал-аншефа Румянцева в полном сборе!
— Откуда?!! — взревел Фридрих, багровея от бессильной ярости. — Фике писала, что они в Риге! Она писала, что интендантство разворовано, что у них нет сукна и пороха!
— Вас обманули, ваше величество, — глухо, со сдавленной яростью произнес Винтерфельд. — Девчонка скормила вам дезинформацию. У них есть всё. И они ждали нас именно здесь.
Король опустил трубку. Рука его мелко, предательски дрожала. В голове застучали молоты: «Ловушка. Цербстская дрянь продала меня оптом и в розницу. Пётр знал. Наталья знала. Все они знали!» Но отступать на глазах всей Европы, только что изумлявшейся молниеносному взятию Силезии, значило подписать смертный приговор собственной полководческой славе.
— Развернуть полки к бою! — с бешеным оскалом выкрикнул Фридрих, выхватывая шпагу. — Коли они здесь — мы раздавим их здесь!.. Курьера в Потсдам: Иоганну Ангальт-Цербстскую — в тюрьму, к воровкам и шлюхам, как обещал! Я покажу её доченьке, этой маленькой дряни, что умею держать слово!..
* * *
В просторной штабной палатке генерал-аншефа Петра Александровича Румянцева пахло сухим казанским табаком, нагретым сукном и свежесваренным крепким кофеем. Огромная карта окрестностей Митавы была прижата к столу бронзовыми пушечными запалами и офицерскими пистолетами.
Румянцев — девятнадцатилетний полководец, истинный самородок, сочетавший в себе отцовскую дерзость и не по годам зрелую стратегическую расчетливость, — стоял у стола, расстегнув ворот зеленого генеральского кафтана. Рядом с ним, опершись на трость, обретался только что прибывший с подкреплениями генерал-аншеф Пётр Семёнович Салтыков — невзрачный, сгорбленный, похожий скорее на вологодского помещика, чем на грозного военачальника, но обладавший удивительным, непостижимым для непосвящённых хладнокровием.
Но всё внимание офицеров штаба было приковано вовсе не к командующим.
В углу палатки у походного секретера спокойно оправляла офицерскую портупею остроухая женщина. На ней был драгунский мундир Ингерманландского полка — не привычного для русской кавалерии васильково-синего сукна, а полковой тёмно-зелёный, с яркими алыми отворотами и обшлагами. Мундир сидел на высокой, стройной фигуре государыни Анны Петровны безукоризненно. Густые золотые волосы, в которых серебряные нити седины сплетались с печатью трёх тысяч лет жизни, были туго перевязаны шнурком. На левом боку висел прямой альвийский клинок древней работы прославленных оружейников Дома Таннарил.
