Рядом с ней молчаливыми тенями замерли две верные подруги.
Елизавета Васильевна Брюс, урождённая княжна Галариль из Дома Аэнфед, уже переоделась в практичное темное платье с кожаным фартуком и нарукавниками; её санитарные сумки, набитые альвийскими бальзамами, бинтами и хирургическими пилами, стояли у выхода.
— Я ухожу в лазарет за второй линией, Нэ, — тихо, на альвенди произнесла Галариль, встретив взгляд государыни. — Моё место там, где польётся кровь. Ты же… береги сердце. Каждый взмах клинка для тебя сейчас — шаг к краю пропасти.
— Ступай, Галариль, — так же тихо ответила императрица-мать. — Спасай тех, кого можно спасти.
Вторая спутница, верная Лиассэ, не произнесла ни слова. Телохранительница, облачённая в подогнанный по фигуре лёгкий кожаный панцирь под форменным офицерским плащом, проверила ход двух пистолетов и встала за правым плечом Раннэиль, положив ладонь на рукоять меча. Её взгляд был пуст и смертоносен, как обычно перед битвой.
Румянцев покосился на государыню, с трудом подавив раздраженный вздох. Генерал-аншеф был горд, честолюбив и терпеть не мог присутствия женщин на поле брани — будь они хоть трижды коронованными особами. Присутствие матери правящего царя в действующей армии связывало руки, грозило дипломатической катастрофой в случае её гибели и нарушало субординацию. Но Пётр Александрович знал и другое: эта женщина брала штурмом Очаков с мечом в руке, когда он сам ещё учился грамоте, а её воинский опыт исчислялся тысячелетиями баталий иного мира.
Полог палатки резко распахнулся, впуская сырой весенний сквозняк. На пороге замер запыхавшийся адъютант.
— Ваше высокопревосходительство! — выпалил парень. — Передовые разъезды пруссаков вышли на опушку у Иецавы. Их кавалерия сбила наши конные пикеты и разворачивается в боевые линии. Король Фридрих при войске!
Румянцев резко выпрямился, и в карих глазах молодого полководца вспыхнул хищный, торжествующий огонь:
— Началось. Господа офицеры — по полкам! Матушка государыня, оставайтесь здесь — до приказа к атаке драгун.
Раннэиль склонила голову. Она здесь всего лишь командир драгунского полка, а не императрица-мать.
* * *
Поле, на котором предстояло сойтись двум армиям, представляло собой редкое для весенней Прибалтики сухое плато шириной около двух вёрст, зажатое между извилистой топкой речкой Иецавой и густым еловым массивом на востоке.
Русская диспозиция была выбрана безупречно. Полки Румянцева и Салтыкова — тридцать шесть тысяч отборной пехоты и регулярной кавалерии — заняли господствующие песчаные высоты, поросшие редким кустарником. Центр русской позиции прикрывала мощная цепь редутов, где грозно скалились жерлами шестьдесят тяжелых полковых и дивизионных орудий, пристрелянных по каждому ориентиру в низине. Пехота стояла в четыре уставные линии: тёмно-зелёные кафтаны фузилеров, блестящие медные шапки гренадеров, неподвижный лес примкнутых штыков. Казачья лава и гусары прикрывали открытый левый фланг, упиравшийся в болотистые заводи реки.
Пруссаки выходили из леса с той самой геометрической, пугающей правильностью, которая приводила в трепет всю Европу.
Двадцать четыре батальона потсдамской и магдебургской пехоты разворачивались в низине под грохот сотен барабанов. Синие кафтаны, белые штаны, идеальный фрунт — казалось, на грязное курляндское поле выплеснулся грандиозный парад из Потсдама. Ни одного лишнего движения, ни единого крика. Командиры батальонов выравнивали шеренги по шнуру прямо под холодным весенним ветром.
Фридрих, восседавший на сером коне в окружении свиты, смотрел на русские высоты через зрительную трубу. Атаковать укрепленный холм в лоб значило повторить судьбу англичан под Мелтон-Моубрей — русская артиллерия просто сметёт синие шеренги картечью.
Но у прусского короля было оружие, коим он сокрушал врагов в Силезии. Его излюбленная, доведенная до математического совершенства «косая атака» — Schräge Ordnung.
Замысел Фридриха был прост и смертоносен: связать центр и один фланг противника демонстрацией слабых сил, в то время как на противоположное крыло скрытно, уступами, обрушивается колоссальный ударный кулак из отборных гренадерских батальонов и всей массы тяжелой кавалерии Зейдлица. Смять один фланг, выйти во фланг и тыл неповоротливой линии врага и скатать ее, словно старый ковер.
Прусские батальоны начали сложное, плавное перестроение, эшелонируясь уступами назад от правого фланга.
* * *
В штабной палатке на господствующей высоте Румянцев, Салтыков и Раннэиль наблюдали за эволюциями синих линий сквозь раскрытый полог.
— Глядите, как тянет линии, лиса потсдамская, — усмехнулся Румянцев, постукивая перчаткой по эфесу шпаги. — В лоб на батареи не полезет, дураков нет. Наверняка пустит в ход свою знаменитую «косую атаку», коей он в Силезии австрияков раскатал, а до того французов пощипал. Пойдет уступом, навалится всей мощью на одно крыло, сомнёт его и начнет крутить весь наш строй, покуда мы станем разворачивать неповоротливый центр.
Молодой генерал повернулся к Салтыкову.
— Мы должны поймать его на этом манёвре, Пётр Семёнович. Если мы поставим конный засадный полк в лесу за нашим флангом — свежая кавалерия ударит во фланг его ударной колонне в самый миг её перестроения, когда пруссаки увязнут в бою с нашей первой линией. Смять их головные батальоны с фланга — и вся их хваленая косая атака рассыплется сама собой.
— Мысль преизрядная, Пётр Александрович, — проскрипел старый Салтыков, щуря близорукие глаза на равнину. — Одно смущает: в какой именно перелесок драгун прятать? Лес у нас и за правым крылом густой, и за левым опушка к речке спускается. За каким флангом засаду учинить? Угадаем — виктория наша. Не угадаем, упрячем кавалерию не туда — и Фридрих разнесёт противоположный фланг в щепки, покуда наши драгуны станут грязь месить вокруг высот.
Офицеры штаба склонились над картой. Мнения разделились: одни указывали на правый фланг, другие твердили, что пруссак пойдёт вдоль реки.
В спор мягко, но властно вмешалась Раннэиль. Императрица-мать подошла к столу, сняла треуголку и бросила ее на край карты. Золотые волосы блеснули в полутьме палатки; у альвийки не было и тени сомнения — лишь абсолютное, кристальное спокойствие древнего воина.
— Гадать на картах — удел гадалок, господа генералы, а не полководцев, — произнесла она спокойным серебристым голосом, заставившим офицеров умолкнуть. — Фридрих — мастер манёвра, но законы построения армий одинаковы во всех мирах. Сколь бы искусно пруссаки ни выравнивали шаг, ударный кулак нельзя сделать невидимым. Батальоны глубокого эшелона требуют места. Они поднимают больше пыли, их строй плотнее, а артиллерийские парки неизбежно тянутся следом за главной колонной. Я видела это уже сотни раз, господа.
Раннэиль перевела взгляд на Салтыкова, а затем на Румянцева.
— Не нужно угадывать заранее. Нужно смотреть на его развёртывание, — добавила она. — Где Фриц выстроит войск сверх меры, где его уступы станут гуще и глубже — именно там он и готовит остриё своего клина. На тот фланг мы скрытно, по обратным скатам наших высот, и перекинем драгунские полки в самый последний момент перед их атакой.
Она положила тонкую руку в перчатке на рукоять своего клинка:
— Мой Ингерманландский драгунский полк пойдёт в эту засаду. Там ветераны, не знающие страха. Мы ударим во фланг его «косой линии» так, как учили древние уставы моего Дома и…князь Дмитрий Донской из Дома Рюрика.
Румянцев посмотрел в глаза матери своего государя. В этих изумрудных безднах не было женской слабости — там светилась холодная уверенность и готовность к последней сече.
Генерал-аншеф низко, с искренним уважением склонил голову.
— Быть по сему, государыня. Смотрим за прусским строем. Трубачам — держать сигнал наготове!
* * *
Фридрих методично выстраивал полки для «косой атаки» с правого фланга — против левого фланга русских. Против их четырёх уставных линий он мог выставить дюжину и продавить строй троекратным перевесом. А затем в неизбежно открывшийся разрыв между полками вклинится кавалерия Зейдлица. Да и Циттен здесь…
