Фридрих отдал приказ лично, сорвав треуголку и махнув ею в сторону левого фланга русских.
Удар Schräge Ordnung был сокрушителен. Девять гренадерских батальонов первого и второго эшелонов, смяв передовые цепи егерей, единым порывом вынеслись на бруствер передового русского люнета на стыке с поймой реки. Здесь не стреляли — здесь кололи в упор. Прусские гренадеры, рослые, свирепые, подбадриваемые криками офицеров, взбирались по осыпающейся глине, действуя штыками как рычагами.
Левый фланг русских затрещал.
Апшеронский и Низовский пехотные полки, принявшие на себя этот чудовищный таранный удар, несли страшные потери. Прусский троекратный перевес делал свое дело: синяя волна захлестывала редут, обтекая его с флангов. Русские каре пятились. Медленно, шаг за шагом, огрызаясь беглым огнем из задних шеренг, бросая в рукопашную офицеров и сержантов, они отступали к подошве главного холма, но строй не теряли. Однако между левым флангом и центром русской армии начал неизбежно образовываться разрыв — та самая гибельная брешь в полверсты, куда так стремился вонзить свой клинок прусский монарх.
Фридрих на холме сиял от торжества. Он видел, как колеблется русская линия, видел, как отступают зелёные кафтаны.
— Зейдлиц! Циттен! — закричал король, оборачиваясь к кавалерийским генералам. — В брешь! Опрокинуть их пехоту в болото! Скатывайте их фланг! Победа в наших руках!
Пять полков тяжелой прусской кавалерии — кирасиры в воронёных панцирях и драгуны — сорвались с места, готовые окончательно разорвать русскую армию надвое. Прусская пехотная колонна, увлеченная преследованием отступающих апшеронцев, всё глубже и глубже втягивалась в дефиле между холмом и заболоченной речкой, подставляя свой левый фланг густому еловому массиву.
* * *
На командном пункте Румянцев смертельно побледнел. Пальцы генерала вцепившись в бруствер. Он видел, как истекает кровью Апшеронский полк, видел мчащуюся лавину всадников Зейдлица. Минута промедления — и катастрофы не миновать.
Молодой полководец сорвал с головы шляпу и размашисто, истово перекрестился широким крестным знамением.
— С богом, матушка-государыня… Пора! Ударьте в самое брюхо этой гадине!
Раннэиль ответила без слов: её лицо озарилось той пугающей улыбкой, радостной и злой, с которой воины Дома Таннарил всегда шли в последний бой.
Она взбежала по склону к ожидавшей у коновязи свите и одним неуловимым, гибким движением взлетела в седло своего верного вороного жеребца так же легко и стремительно, как на полях сражений родного мира, в Саксонии и под Очаковом. Следом прыгнула в седло своей лошади Лиассэ.
— За мной! — бросила Раннэиль соратнице — по-русски.
Две альвийки, пригнувшись к конским гривам, птицами метнулись по обратным скатам холмов — туда, где в сырой полутьме векового ельника замерли в тягостном молчании десять эскадронов Ингерманландского драгунского полка. Раннэиль надеялась, что снадобья, которыми её напоила Галариль, смогут подарить ей хоть сколько-то времени.
* * *
Фридрих уже вынимал часы из кармана, чтобы зафиксировать точное время новой триумфальной победы, когда его намётанный взгляд уловил странное движение в тылу русской позиции.
Сквозь пороховой туман над гребнем высот мелькнули верховые. Король поднес трубку к глазу. Нет, это были не беглецы. Кто-то на предельной скорости перебрасывал кавалерийские сотни за холмами к опушке дальнего леса.
— Винтерфельд! — встревоженно бросил монарх. — Какие там полки у русских за редутами? Румянцев перебрасывает резервы на левый фланг? Он хочет заткнуть дыру конницей?
— Похоже на то, сир, — вгляделся генерал. — Но они не успеют. Зейдлиц уже в разрыве…
— Послать ординарца к Циттену! — вдруг, инстинктивно почуяв неладное, рявкнул Фридрих. — Пусть берёт два гусарских полка и идёт на перехват к опушке! Быстрее!
Но приказ короля опоздал ровно на три минуты.
Из тёмной, непроницаемой чащи елового массива, взламывая кустарник и вздымая тучи старой хвои и мелких веток, на фланг наступающей прусской ударной колонны вырвалась кавалерийская лава.
Десять эскадронов ингерманландцев. Тысяча отборных тяжёлых драгун, из коих добрую треть составляли чистокровные альвы с многовековой выучкой, неслись в карьер в сомкнутом строю, не издав до поры ни единого звука. Они шли точно в стык прусских гренадерских батальонов, растянувшихся на марше и подставивших незащищенное плечо.
Фридрих вскинул зрительную трубку к глазу, наводя резкость на командира этой безумной конной атаки. И в то же мгновение оптический прибор едва не выпал из пальцев прусского монарха.
Впереди драгунской лавы, на полкорпуса опережая строй, летел вороной скакун. В седле сидела женщина. Без треуголки. Её офицерский кафтан развевался на ветру, а длинные, густые золотые волосы с серебряными прядями летели за плечами сверкающим знаменем, связанным в пышный пучок. Прямой альвийский клинок в её руке был направлен вперёд, для таранного удара, строго по уставу.
Раннэиль. Императрица-мать. Лесная Принцесса, добрых два года наводившая ужас на солдат, крестьян и путников в Саксонии…
Холодная, леденящая судорога первобытного ужаса сдавила горло Фридриха, вышибая дыхание. Память детства — безжалостная и яркая — вновь вспыхнула перед его глазами. Потсдам, почти двадцать лет назад. Карета у заставы. И эти жуткие, нечеловечески прекрасные всадники с луками за спинами и пистолетами в ольстрах… А затем — эта самая женщина рядом с ныне покойным царём Петром Первым…
Эльфийка, пришедшая из древних легенд, чтобы покарать его за спесь.
— Нет… — одними побелевшими губами прошептал король Пруссии, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Она что, пришла за смертью? За своей или за моей?!!
Он смотрел, не в силах оторвать взгляда, как железный драгунский клин со страшным, сокрушительным треском врубился в неприкрытый бок его лучшей потсдамской пехоты. Идеальная Schräge Ordnung, гордость прусской короны, на глазах своего создателя начала с хрустом ломаться пополам под ударом русской кавалерии. И остановить этот железный кулак король Фридрих уже не мог ни силой оружия, ни волей собственного стратегического гения.
* * *
Удар Ингерманландского драгунского полка пришёлся пруссакам в самое незащищённое место. Колонна первого эшелона, только что праздновавшая успех и гнавшая отступавших апшеронцев, растянулась по низине. Солдаты не успели перестроиться в каре: для этого требовалось время, пространство и команда, а конная лава вылетела из ельника на дистанции всего в три сотни шагов.
— Вперёд, братцы! — звенел над полем чистый, серебристый, почти девичий голос Раннэиль, перекрывавший топот тысяч копыт. — Вынесем их на пинках отсель! Руби в песи! Круши в хузары!
Драгуны не стали тратить время на пальбу из карабинов. Тяжёлые клинки, палаши и прямые альвийские мечи обрушились на головы потсдамских гренадер с размаха, усиленного инерцией бешеного аллюра. Первый батальон пехоты просто втоптало в грязь. Кони ломали мушкетные ложа, сбивали солдат грудью, а всадники рубили направо и налево, не зная пощады.
Лиассэ держалась у левого стремени своей госпожи и давней подруги. Альвийская воительница орудовала мечом с механической, пугающей точностью: каждый взмах её клинка находил горло или плечо прусского солдата, офицера…
Сама Раннэиль почти не чувствовала боли, раздиравшей грудь под сукном кафтана. Тёмное пламя битвы выжгло усталость. Клинок княжны Дома Таннарил пел свою древнюю, страшную песню, находя малейшую уязвимость и рассекая шляпы вместе с медными бляхами и головами.
— Стоять! Коли лошадей! — в отчаянии хрипел прусский майор, пытаясь собрать вокруг значка роту ветеранов.
Раннэиль бросила жеребца прямо на него. Один неуловимый, текучий выпад — и клинок альвийки пробил офицерский шарф у самого края позолоченного горжета со значком, оборвав команду на полуслове. Знамя батальона накренилось и рухнуло в мёрзлую глину под копыта коней.
