Приняв во внимание рапорт капитана Ярослава Кречета, объявляю Цитадели Корпуса Тринадцатой Стражи и всем причастным лицам вотум недоверия и накладываю на них Волю Божью… До того момента, пока мне на стол не лягут железные несокрушимые доказательства непричастности верхушки Командования Корпусом к заговору против Короны и по всем остальным пунктам обвинения.
В зале воцарилась гробовая тишина. Иные из дворян даже недоуменно переглянулись, вдоль стола пошли гулять шепотки. Рокоссовский, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Царь замолчал, давая своим поданным время переварить услышанное. Не мудрено, что его слова вогнали половину Совета в ступор.
Древнейшая и порядком позабытая традиция и закон под названием Воля Божья применялся очень редко, а на памяти Рокоссовского и, пожалуй, ещё лет на двести вглубь времён, ни разу. Наложение этого указа на провинившегося человека дворянского сословия означало, что будучи подозреваемым, но не признанным официально виновным, он сам должен доказать свою правоту, а до того момента он умирает для всех остальных. От него отворачиваются все. И неважно, что будет происходить с этим человеком в дальнейшем. Никто не вправе дать ему и куска хлеба в голодный год. Пока он не докажет, что невиновен, его судьба определяется Богом, на его усмотрение. Иногда подобные наказания ложились на всю семью. Но еще никогда на целый город.
— С этого момента Лютоград и Корпус Тринадцатой Стражи предоставлены сами себе. И покуда не докажут раз и навсегда свою верность отчизне, я вычёркиваю Северный Фронтир из списка защищаемых Империей земель. И в случае агрессии Ведьм, мы не будем вмешиваться. Если северяне выстоят и сдержат вероятный натиск Ковена, значит, на то воля божья. А победителей не судят. Храбростью и честью, и достойно сражаясь, они докажут, что не вступали в сговор с врагом. Под действие этого закона попадют все без исключения населяющие бывшее герцогство люди. Если же обвиняемые своими действиями лишь подтвердят свою вину, то, когда все закончится… Север будет передан на неограниченный срок во власть дома Перумовых.
Собравшиеся в зале аристократы поражённо переглянулись. Только что Император наказал северян дважды. Во-первых, отказал им в покровительстве, во во-вторых, оставил наедине с возможным нападеним страшного врага. Если Вальпургия все же решит нанести удар и погнать Орду на север… Наместнику и Часовым придётся обходиться собственными силами.
Рокоссовский смотрел еще дальше. Если северяне, сражаясь отчаянно и доблестно, начнут проигрывать, Империя придет на помощь. Если же они справятся сами и остановят Ковен, им вернётся расположение государя. Но Север будет настолько ослаблен, что пустующие бреши в боевых рядах и командовании тут же займут личные люди самодержца. А там, глядишь, и впрямь Коренев передаст столь спорную и крайне нестабильную провинцию в руки графа Перумова. Неординарный ход. Очень неожиданный. Опасный, в чем-то бесшабашный и даже злонамеренный. Но князь знал, что иногда упрямого государя крепко закусывало и тогда он никого не желал слушать. Накануне, во время личной встречи, Коренев даже не обмолвился о своих планах во время заседания Совета наложить на Цитадель Тринадцатой Стражи Волю Божью. А ведь Рокоссовский был готов поклясться, что даже сейчас Константин не верит в виновность молодого наследника опальных Бестужевых.
— Оставшиеся провинции и все границы привести в состояние повышенной боевой готовности. Рекрутировать всех находящихся в увольнении и запасе солдат и Часовых. Начать срочные проверки всех гарнизонов и приграничных крепостей. Перенести часть войск на границу Северного Фронтира.
Откашлявшись, Верховный Магистр, пользуясь взятой Императором паузой, каркающе сказал:
— Государь строг, но справедлив. Магический Совет полностью принимает решение самодержца. От имени всех чародеев государства объявляю согласие с указом Императора.
Митроплит, пригладив окладистую бороду, степенно прогудел:
— На то закон и называется, что именно Воля Божья. Все мы в руках господа нашего. Поддерживаю.
И один за другим дворяне выражали согласие с уже принятым решением государя. Последним слово взял граф Властимир Перумов. Рокоссовский пристально смотрел на него, пытаясь прочесть на изрезанном морщинами лице старого лиса хоть что-то. Но граф прексрасно, при необходимости, умел маскировать эмоции.
— Властитель мудр. И принятое им решение единственное верное в сложившейся ситуации. Древний закон нам все в помощь, господа. И пусть свершится Воля Божья. Северяне должны доказать свою правоту и чистоту помыслов. И пусть рок накажет изменников.
Император, сдержанно улыбнувшись, перевел взор на своего первого советника. Светлый Князь, разлепив плотно сжатые губы, сухим надтреснутым голосом заставил замолчать гулящие по залу возбуждённые шепотки.
— Я стар… Стар и многое повидал на своём веку. И хорошо знаю историю. Ничуть не умаляя взвешенного решения государя, я выскажусь против.
Зал вновь погрузился в тишину. Аристократы, не веря своим ушам, начали переглядываться. Это был первый случай на их памяти, когда старый Князь в открытую выступил против решения Императора. Пусть от его единственного голоса ничего и не зависело.
Во взгляде Императора, брошенном на Князя, промелькнула плохо скрываемая горечь. Коротко кивнув Рокоссовскому, принимая его слово, монарх произнёс:
— С сего часа провозглашаю принятые на Большом Совете решения вступившими в законную силу и объявляю собрание закрытым. Все свободны.
* * *
Когда я вошел в огромное приземистое каменное здание казармы и заглянул в караулку, меня встретил лично сам комендант. Ну как встретил, в одиночку сидел на своём обычном месте и при свете горящей масляной лампы листал единственной уцелевшей рукой подотчётные книги.
Подняв глаза на скрип приоткрывшейся двери и опознав в неожиданном госте меня, Глеб не смог сдержать промелькнувшей в глазах тревоги и исказившего одутловатое лицо удивления. Он даже привстал с табурета, явно не веря в то, что видел. Ага, явление Христа народу, не меньше.
— Ахрр… Гмм… Кх, кх, твою мать, Бестужев, так и до ручки довести недолго!.. Как ты здесь оказался⁈
— А что, приятель, не рад меня видеть? — привалившись плечом к дверному косяку, с усмешкой осведомился я.
— Нет, ты что, ты что… Просто тут многие уже решили, что тебя и в живых-то нет! Да я и сам, грешен, не думал, что больше свидимся.
— Понятно.
И тупому вожаку бараньей стаи было понятно, что Глеб лжёт. За исключением его, никто во всей Цитадели так не думал. А уж он так и вовсе надеялся.
— Как там моя конура, после шмона-то ищеек столичных, никем не занята?
Вернув побледневшему лицу естественные краски, Глеб с облегчением заулыбался:
— Все в лучшем виде, Алексей. Я лично проследил, чтоб порядок был. Слухи слухами, а все ж таки надежду хранил, что вернёшься и все образуется. Пошли, проведу. Да и сам дорогу найдёшь. Поди, не забыл! Мне тут еще кучу бумаг подбить надоть…
Глеб несколько виновато указал на разложенные перед собой книги. Я же, вздохнув, произнёс:
— Да оторви ты свой зад от стула, Глеб. Пошли пройдёмся. Сто лет не виделись. Заодно мне все последние слухи расскажешь. Олега давно видел?
Нехотя потащившись за мной, как будто бумажной работы у него и впрямь накопилось, искалеченный командант, оживая на ходу, сказал:
— Да нормально все с ним. В последнее время в основном по дежурным постам подвизается. То на стенах стоит, то на воротах, бывает, в ночное дозоры по территории гонят. Но сегодня у него выходной. Дрыхнет, небось, у себя в комнате. Вон, кстати, за тем поворотом в торце коридора он и живёт… Ты то как?
— Да ничего, еще дышу, — скупо усмехнулся я. — Слышал, покуда меня мотало где не попадя, Гаркушу убили… А ведь он так хотел со мной потолковать. Да не успел.
Глеб, едва поспевая за моим размашистым шагом, горестно вздохнул:
— И не говори… Случай, конечно, из ряда вон. Чтобы нашего да в городе ножом пырнули, да еще где, на Дне? Уму не постижимо.
