Ночью он не сомкнул глаз: сидел, прижавшись спиной к саням, чувствовал холод в спине и шёпот ветра, слушал дыхание коня, мерное и живое, и свой собственный, рваный, сбивчивый голос, обращённый к тому, кто не отвечал. Слова уходили в темноту, таяли, как дыхание в морозе.
Утро пришло хрипом в горле — голос сел окончательно, и в этом сиплом, сломанном звуке слышалась не только усталость, но и смутный страх, что всё сказанное уйдёт без следа, растворится в пустоте.
— Слушай… — с трудом начал он, когда дорога вновь вытянулась длинной, прямой нитью сквозь белое пространство. Он оглянулся на сани — взгляд мутный, глаза резало от ветра, и влажность на ресницах не имела никакого отношения к снегу. — Я, наверное, должен был сказать это раньше…
Он моргнул, прикрывая глаза рукой, чувствуя жжение где-то глубоко, почти в самой душе.
— Прости…
Слово вырвалось тяжело, неловко, будто не принадлежало ему. Оно упало в холодный воздух и сразу стало чужим, неуклюжим, как вещь, найденная слишком поздно и потому уже ненужная. Владимир сам вздрогнул от этого звука, словно услышал его со стороны.
— За всё, — продолжил он после короткой паузы, будто собираясь с силами. — Не по порядку, не по списку, — он криво, болезненно усмехнулся, — а разом. За лес… за ту первую зиму. За цепь у тебя на шее в первый год — помнишь, как она звенела, когда ты шла? За то, что тянул тебя в постель тогда, когда ты смотрела на дверь, словно готова была сорваться и бежать, хоть босиком, хоть в ночь.
Голос его надломился, стал хриплым, почти неузнаваемым. Он на мгновение замолчал, сглотнул, будто в горле застрял комок, который не проходил.
— За Перунов холм, — продолжил он тише, — за кровь… За то, что заставлял тебя смотреть. Говорил, что так надо, что ты должна привыкнуть, должна понять… А сам и не думал, что именно в этот момент что-то в тебе умирало.
Он резко, почти зло, провёл рукавом по лицу, словно стирал грязь, но слёзы только размазались, сделали взгляд мутным.
— За Рогнеду, — сказал он с усилием, будто имя жгло язык. — За детей… За то, что ты каждый раз вытаскивала их из моей ярости, закрывала собой, успокаивала, а я уже шёл дальше. К следующей войне. К следующей женщине. К следующему решению, где не было тебя.
Он дёрнул вожжи резко, бессмысленно, словно хотел наказать коня за всё сказанное, за собственную слабость, за то, что слова всё равно ничего не меняли. Конь фыркнул, сбился с шага, но подчинился.
— За Корсунь, — выдохнул Владимир. — За Анну. За то, что ты тогда стояла в стороне, тихая, незаметная, а я был уверен: всё делаю правильно. Что так и должно быть. Что ты просто… смирилась.
Он тяжело перевёл дыхание, будто долго бежал, и вот теперь не мог вдохнуть полной грудью.
— Прости меня за то, что я был слабым, — сказал он медленно, глядя прямо перед собой. — Не сильным. Сильный смог бы отказаться. Сильный смог бы сказать: нет. А я не смог. Я всегда выбирал легче: власть, кровь, договор. Выбирал то, что не требовало от меня отказаться от себя.
Он свернул к обочине, остановил сани и, не торопясь, спрыгнул вниз. Снег снова принял его ноги, холодный, плотный. Он подошёл к саням, шаги его были неровными, будто земля под ним качалась.
— Ты молчишь, — сказал он, глядя на шкуру. — Но ты ведь молчала и тогда… Помнишь? Не сразу. Сначала спорила, злилась, кричала… А потом просто замолчала.
Он приподнял мех, осторожно, почти благоговейно, и посмотрел на её лицо. Оно было спокойным, странно юным, будто годы боли и усталости отступили, растворились, оставив только ту, первую, что стояла когда-то за кустом.
— Ты перестала говорить тогда, когда поняла, что я не слышу, — прошептал он. — А сейчас я слышу. Слышу всё. Поздно, да… слишком поздно. Но слышу.
Слёзы сами потекли по щекам, горячие, унизительные. Он сморщился, раздражённо, почти зло, будто хотел раздавить в себе эту слабость.
— Чтоб тебя… — прохрипел он, обращаясь к самому себе. — Князь. Стоит посреди дороги и ревёт, как мальчишка.
Он обхватил край саней обеими руками, прижался лбом к холодному борту. Доски были жёсткими, ледяными, но он не отстранился.
— Прости меня за жестокость, — сказал он уже почти беззвучно. — Я не знаю, как это исправить. Не знаю… кроме как вот так. Везу тебя домой. Как должен был раньше. Как нужно было с самого начала.
Он долго стоял, не двигаясь. Пальцы онемели, дыхание стало ровным и пустым. Потом он медленно опустил шкуру, словно закрывая не только лицо, но и всё сказанное. Вернулся на облучок, взял вожжи и тронул коня.
Весь остаток дня он почти не говорил. Только иногда, почти бессознательно, шептал одно и то же, снова и снова, как молитву, которую выучил слишком поздно.
— Прости. Прости. Прости… — выдавливал он из себя, едва слышно, губы дрожали, будто озябли до костей, и каждый раз это слово было невыносимо тяжёлым, чужим, каким-то посторонним, безнадёжным.
Третий день наступил с ветром — злым, хлёстким, как плеть, он бил по щекам, швырял в лицо острые, крутящиеся хлопья снега, что жгли глаза, забивались в ресницы, не давали смотреть вперёд. Снег валил без остановки, белая завеса металась между тёмных голых деревьев, забиралась в уши, за шиворот, в самые мысли.
Конь шёл с натугой, фыркая, то и дело замедляя шаги, спотыкаясь в глубокой, разбитой колее; его круп покрывала изморось, морда потемнела от дыхания. Владимир, вжавшись в воротник, рукавицы стянуты на онемевших руках, глядел поверх головы лошади в слепую даль — дорога то появлялась, то исчезала под снегом, а на ней всё так же были только трое: он, конь и молчаливая тяжесть на санях.
И вдруг, срываясь на чужой, резкий крик, Владимир разом выпрямился, бросил в пустое пространство:
— Вы, боги! — голос прозвучал надрывно, сорванно, глухо — будто вырвался из самой глубины, — вы там, наверху, довольны? Радуетесь, что ли?
Он сам удивился этому звуку — как будто внутри прорвалось нечто старое, дикое, давно сдерживаемое. Губы скривились в оскале, рука метнулась в сторону — он будто обращался не к небу, а к невидимым судьям, что сидят где-то за облаками.
— Перун твой, Христос… Кто там у вас ещё? — махнул он рукой, сбивая снежинки с ресниц. — Сделали красиво, да? Молодцы! Одну и ту же женщину дважды, в одном веке, одни и те же муки. Сами собой довольны?
Сани подпрыгнули на кочке — скрип резко резанул ухо, конь вскинул голову, недовольно фыркнул. Владимир хрипло усмехнулся — звук его напоминал скорее рычание, чем смех, — горькое, звериное.
— В первый раз я сам… В тот раз, когда вёл её сюда, как пленную, как свою… Во второй раз — вы. Или это всё одно? Я и вы — всё едино? — Он кашлянул, едва удержавшись на облучке, вдохнул в себя леденящий воздух, от которого свело горло.
— Хотели, чтобы я увидел, кем стал, да? Показали, наглядно, спасибо! Всё понял, всё… — голос стал глуше, он смотрел вверх, в серое, заволокшееся низкими тучами небо. Глаза слезились от ветра и боли.
Он откинул назад голову, не ощущая холода, смотрел, как облака несутся, будто спешат прочь от этих криков.
— Ну скажи, Перун, — прохрипел он, не отрывая взгляда от бледной выси, — это твоя месть за то, что я крест принял? Или Христос твой решил, что мало, решил добавить ещё боли? Ему-то что, не всё ли равно, кого бить?
Ответа, конечно, не было, только ветер бросал ему в лицо холод, будто желал заглушить любые слова.
— Почему она? Почему не я?! — Владимир вдруг закричал так, что голос сорвался, исчез, — мне почти сорок, весь я в шрамах, в чужой и своей крови, в грехах… Разве я не лучшая жертва? Почему забрали её? Почему не меня? — Он сжал кулак, изо всех сил ударил им по облучку, и боль отозвалась звонко в костях, по руке пошёл озноб, но внутри стало только пустее.
Сани, казалось, замедлили ход, конь остановился, задышал тяжело, пар клубился над храпом, смешиваясь со снегом. Всё вокруг замерло, будто сама зима слушала его, не решаясь ответить.
— Ты же любишь жертвы, да? — выкрикнул он в пространство, пронзая ветреную пустоту взглядом. — Кровь, крики, страх, всё это твоё… Всегда было твоим. Так почему сейчас молчишь?
