Снег налипал на ресницы, кусал щеки острыми хлопьями, застревал в бороде, мешал видеть, но он не стирал этот снег, не пытался убежать от этой слепоты — будто хотел, чтобы боль от холода стерла другую боль, что жгла внутри.
— Дай хоть знак, — прошептал Владимир, голос срывался, становился тихим и сухим, — хоть что-нибудь. Скажи мне, что это не просто так, не случайность.
Он вдруг засмеялся — хрипло, надрывно, почти истерично; смех этот пронёсся по дороге, затерялся между ветвями.
— Случайность… Да, да. Всё же просто, правда? Поляна, дуб, гриб у неё в руке. Та же земля под ногами, те же глаза, только ей тогда было семнадцать… — он осёкся, замолчал, почувствовав, как по щеке скользит ладонь — кожа морщинистая, шершавая, чужая. Он смотрел на свою руку с удивлением, как будто впервые увидел старость.
— Я уже старый рядом с ней, — сказал он, глядя куда-то мимо коня, в завесу снега. — Как её отец. Может, так и задумано было? Чтобы я увидел, кого держал в своей постели. Чтобы понял, на что решился. Какую невинность в себе сломал.
Губы дрогнули, зубы сжались, щеки втянулись, и во взгляде проступила горечь, почти злоба.
— Я не злюсь на неё, — выдавил он, — я злюсь на вас всех. На вашу судьбу, на этот мир, где у всего есть цена, где всегда платит кто-то другой… И больше всего — на себя.
Он резко повернулся, будто хотел убедиться, что шкура всё так же лежит, скрывая её лицо от его глаз, что смерть — это тишина, и она молчит, как когда-то давно, после долгой ссоры.
— Ты не злись… — хрипло сказал он ей, — я знаю, ты бы сейчас сказала: "Хватит. Всё это не про богов, а про людей. Ты опять всё перекладываешь…" — он попытался воспроизвести её голос, чуть выше, с упрямой насмешкой: — "Это не бог тебя заставлял брать меч и рубить своих. Это не бог тащил меня в шатёр. Это ты. Ты сам." — Он замолчал, только щёки вздрагивали.
Владимир кивнул — коротко, решительно, будто признавал вину в тёмном суде собственной души.
— Да. Это я. — Тишина стала гуще, почти вязкой. — Не спорю.
Он повернул коня в сторону — там, где лес подступал ближе к дороге, где сосны становились гуще, стволы покрыты зелёным мхом и пушистым снегом. Ветки напоминали седые бороды стариков, а воздух был иным, как будто тише, мягче, в нём стоял не только запах хвои, но и что-то тёплое, живое, забытое.
— Третий день, — глухо произнёс он, — злюсь на всех, но больше всего — на себя.
Дорога под ногами стала уже, земля под санями мягче, снег тяжелее, мокрее. Владимир втянул в себя воздух — влажный, пахнущий мхом и старой золой. Что-то дрогнуло внутри: привычная тяжесть исчезла, уступая место странному, дрожащему предчувствию.
Четвёртый день начался совсем иначе — с запаха, с воздуха, который изменился и как будто стал живым, наполненным памятью. Лес вокруг был тот самый, под Новгородом — сосны здесь росли гуще, тёмные, толстые, и Владимир свернул с широкой, обкатанной дороги на тропу, которую знал когда-то давно. Руки сами повернули вожжи, ноги сами нашли путь, как будто тело помнило то, что разум хотел забыть.
Конь шагал медленно, осторожно, словно чуял что-то особенное в этом месте. Шаги были тяжёлыми, но в них было и что-то церемонное — каждый шаг казался частью некоего обряда, неотвратимого, как судьба. Снег здесь был чище, плотнее, а тени от сосен ложились на белый наст длинными синими полосами.
— Ну вот, — выдохнул Владимир, подходя к знакомой поляне. — Приехали…
Он остановил сани на том самом месте, где когда-то, кажется, горел костёр — ещё в другую жизнь, в другую зиму. Ветви сосен лежали низко, под ними белел мох, старые поваленные деревья казались знакомыми, будто ждали их все эти годы. От ветра тут было тихо, и воздух стал гуще, насыщеннее, как в церкви, где каждое движение, каждый звук значат больше, чем в остальном мире.
Он тяжело спрыгнул вниз, снег скрипнул, осел вокруг сапог, он оставил глубокие следы и подошёл к саням, вытянув руку к шкуре. Пальцы дрожали, и он на мгновение замер, не решаясь открыть то, что было под этим мехом — будто последний раз.
— Тут ты на меня орала… — тихо сказал он, почти шёпотом, будто боялся спугнуть память. — Помнишь?
Слова повисли между стволами, и лес, казалось, принял их, впитал, как принимает звук падающего снега. Владимир усмехнулся — криво, устало.
— «Я тебе не вещь». «Я домой хочу». «Отпусти». Всё сразу, без остановки… — он коротко выдохнул. — А я стоял, смотрел и думал: ломается. Упрямится. Надо подождать, надо дожать. Я ведь всегда думал, что всё на свете можно дожать.
Он медленно опустился прямо в снег, не выбирая места, не оглядываясь. Сел тяжело, спиной упёрся в холодный борт саней. Снег тут же начал таять под ним, промачивая одежду, но он не шевельнулся.
— Теперь знаю, — сказал он глухо. — Ты была права. Во всём. С самого начала и до конца.
Он поднял голову. Над ним тянулись к небу тёмные кроны сосен, неподвижные, равнодушные, как свидетели, которым всё уже давно ясно.
— Ты учила меня быть человеком, — продолжил он медленно, будто выговаривая каждое слово. — А я всё время выбирал быть князем. Мне казалось, что это важнее. Что человек подождёт, потерпит, смирится… А князь — не может.
Он замолчал, перевёл дыхание.
— Теперь у меня есть всё, — сказал он после паузы. — Княжество. Крест. Договор с греками. Анна. Люди называют меня великим, — он усмехнулся, почти беззвучно. — Всё есть. Тебя нет.
Лес ответил тишиной. Где-то треснула ветка, осыпался снег, но Владимир этого будто не заметил. Он сидел, прислушиваясь — не к звукам, а к тому, что внутри.
— Знаешь, что самое поганое? — спросил он наконец, не поднимая глаз. — Я любил тебя. По-настоящему. Не как тех, кого брал и забывал. Не как привычку. Не как обязанность.
Он резко повернулся, будто боялся передумать, и откинул шкуру. Белое лицо открылось снова — спокойное, чужое и в то же время страшно родное.
— Я любил тебя, когда ты на меня рычала, — сказал он уже быстрее, будто боялся не успеть. — Когда ночами не спала у рожениц, возвращалась бледная, злая, с руками в крови. Когда спорила со мной при всех, не понижая голоса. Когда плевала на моё «я князь», будто это просто слово, а не щит.
Он протянул руку и коснулся её щеки кончиками пальцев — осторожно, почти боязливо. Кожа была холодной, гладкой, неподвижной. Пальцы его задрожали.
— А сказать нормально не мог, — прошептал он. — Всё через силу, через «моя», через «терпи», через «так надо». Как будто любовь — это приказ.
Он наклонился ближе.
— Люблю тебя, Кира… — выдохнул он едва слышно. — Люблю. И это, наверное, самое больное, что у меня осталось.
Он тихо засмеялся, но смех этот сразу сломался, перешёл в неровное дыхание, в почти несдержанные рыдания.
— Вот тебе и креститель Руси, — пробормотал он с горечью. — Стоит в лесу и шепчет трупу девчонки слова, которые надо было сказать двадцать лет назад.
Он опустил голову, потом вдруг усмехнулся — узнавая её даже сейчас.
— Ты бы сейчас поправила, — сказал он тихо. — Не девчонки. Женщины. Ты всегда цеплялась за слова.
Губы его дрогнули.
— Женщины… Хорошо.
Он аккуратно накрыл её снова, как будто укладывал спать, потом медленно поднялся. Несколько мгновений стоял, оглядываясь по сторонам — запоминал лес, поляну, тени, запах хвои и мха, будто боялся, что это место исчезнет, как исчезло всё остальное.
— Любовь и боль — одно и то же, — сказал он негромко. — Я всё время думал, что можно взять одно и не получить другого. Как всегда… ошибся.
Он вернулся на облучок, взял вожжи уже без резкости.
— Поехали, — сказал он мягче, устало. — Остался последний день.
Пятый день встретил их низким серым небом. Тучи висели тяжело, почти касаясь земли, и сквозь них уже угадывалась знакомая линия киевских холмов — тёмная, родная и враждебная одновременно.
Дорога стала оживлённее. Навстречу попадались возы, гружённые дровами и зерном, крестьяне останавливались, прижимались к обочине, узнавая княжеские сани. Но никто не кричал «слава», не снимал шапки поспешно. Люди смотрели молча — долго, внимательно.
