Слуги замерли на мгновение, переглянулись — не от дерзости, а от растерянности. Кто-то всё‑таки осмелился осторожно, почти шёпотом:
— Князь… там теперь…
Владимир даже не повернул головы.
— Теперь там она, — холодно сказал он, отчеканив каждое слово. — Остальное меня не интересует.
Этого оказалось достаточно. Люди задвигались сразу, поспешно, словно боялись, что если промедлят ещё миг, приказ будет отозван или изменён. Сани окружили, шкуры подхватили бережно, но неловко, будто каждый из них чувствовал — несут не просто тело, а что‑то такое, чему нет имени.
В этот момент в дверях терема стояла Анна. Тёмный плащ скрывал её фигуру, лицо было напряжённым, застывшим, как вырезанное. Она смотрела сверху вниз, не делая шага навстречу, словно между ней и происходящим пролегла невидимая граница.
— Кто это? — спросила она по‑гречески, отчётливо, почти вызывающе, так, чтобы слышали все.
Владимир ответил по‑славянски, даже не обернувшись.
— Та, чьим именем ты пользуешься.
Анна вздрогнула едва заметно. Перешла на его язык, голос стал тише, но в нём слышалось напряжение.
— Я не понимаю… Это…
— Тебе не нужно понимать, — перебил он. — Тебе нужно молиться. За её душу — если она ещё где‑то. И за мою — если в этом ещё есть толк.
Он перевёл взгляд на священников. Те стояли ближе всех, переминаясь, лица их были оживлены странным, почти восторженным волнением, как у людей, внезапно получивших объяснение тому, чего сами боялись.
— Вы будете говорить всем, что это чудо, — сказал Владимир. — Что Бог явил знамение.
Священники закивали поспешно, с готовностью, будто услышали то, чего ждали.
— Но вы будете знать, — добавил он тише, и от этого голоса стало холоднее, — что это не ему приговор. Это мне.
Один из них не выдержал, шагнул ближе, перекрестился.
— Господин… но Господь милостив…
— А я нет, — перебил Владимир, даже не повысив голоса. — К себе — нет.
Он поднялся по ступеням терема медленно, тяжело, словно каждая ступень отзывалась внутри болью. На середине остановился, обернулся. Во дворе слуги уже поднимали носилки, осторожно, стараясь не смотреть друг на друга.
— Я её не сберёг, — сказал он вслух, и слова эти были не оправданием, а сухим признанием. — Не защитил. Не поверил. Не выбрал, когда можно было.
Он перевёл взгляд на Братислава.
— Ты это запомни, — сказал он негромко, но так, что каждое слово врезалось. — Когда придёт время выбирать между властью и человеком. Власть всегда покажется важнее. Она будет кричать громче, обещать больше, пугать сильнее. А человек — молчать. Терпеть. Ждать.
Он мотнул головой в сторону саней, где под шкурами уже исчезало лицо, будто растворялось в чужих руках.
— А потом, — продолжил он медленно, — будешь вот так везти. Не войско, не знамёна. А тишину. И спрашивать себя, где именно ты свернул не туда.
— Отец… — вырвалось у него глухо, почти против воли, как у ребёнка, который ищет опоры, даже зная, что её не будет.
Владимир медленно повернул к нему голову. Взгляд его был усталым, выжженным, без привычной суровой силы.
— Не называй меня так сейчас, — сказал он тихо. — Сегодня я не отец.
Слова повисли между ними. Братислав замер, словно ударенный в грудь, и почти шёпотом спросил:
— А кто?
Владимир не ответил сразу. Он смотрел куда‑то поверх плеча сына — в пустоту двора, в серый воздух, в то место, где ещё недавно стояли сани. Лицо его было неподвижным, будто высеченным из камня, но в этом камне уже шли трещины.
— Тот, кто себе приговор вынес, — наконец произнёс он. — И обжаловать его некому.
Он отвернулся, не дожидаясь ответа, не проверяя, понял ли сын до конца. Медленно, тяжело, будто каждый шаг требовал усилия, Владимир вошёл в полумрак терема. Тени сомкнулись вокруг него, скрывая фигуру, гасив очертания.
Дверь закрылась следом — глухо, тяжело, с таким звуком, будто что‑то окончательно отсекли, не оставив щели ни для света, ни для возврата.
Глава 98. Костёр на берегу
Бойницы светлицы резали взгляд — острые, как лезвия, серые полосы. За окном снег валил густым валом, слипался в тяжёлые комья, набрасывая на мир глухую, вязкую завесу. Внутри стояла липкая духота: печь истомила воздух до одури, тяжёлые знойные волны смешивались с тусклым, невыветрившимся запахом трав. Им пахло всё — даже её бельё, висевшее за занавеской, пахло этой усталой, сушёной горечью.
Владимир стоял у стены, ссутулившись, прижавшись плечом к брусу, словно хотел вобрать в себя холод дерева. Его взгляд упирался в лавку, где под аккуратно наброшенным полотном вытянулась фигура. Полотно было натянуто так ровно, что угадывались очертания плеч, линий бедра. Краем глаза он отмечал — кожа на руке оставалась всё такой же гладкой, и волосы лежали тяжёлой тёмной волной, одна прядь выбилась и тонко пересекла висок. Всё будто прежнее, если не смотреть на грудь, что не поднималась уже никогда.
Вдруг дверь с глухим треском распахнулась, ударившись косяком о стену — от неожиданности вздрогнул даже воздух, и пламя в лампе дрогнуло.
— Ты с ума сошёл?! — почти крикнули с порога, голос сломался от холода или злости.
Владимир медленно обернулся, будто вынырнул из вязкой, тягучей воды.
В дверях стоял Братислав — растрёпанные волосы сбились набок, шапка исчезла невесть где, лицо налилось меловой белизной, губы напряжённо сжаты, только чёрные, блестящие глаза метали в зал духоты что-то обжигающее.
— Ты так к князю входишь? — отрывисто, почти шёпотом бросил Владимир, не сдвинувшись с места.
— К какому князю? — шагнул вперёд Братислав, глухо, давя злость. — К тому, кто до этого мать довёл?
Владимир моргнул, медленно, как будто ресницы слиплись от долгой неподвижности.
— Выйди, — тихо, почти не разжимая губ, произнёс Владимир, глаза его были тусклы, как железо после ночного дождя. — Потом поговорим.
— Нет, — коротко бросил Братислав. — Сейчас.
Он захлопнул дверь резко, без оглядки, и слуга в коридоре, молодой, с испуганными глазами, только дёрнулся вбок, не решаясь вмешаться, — да и не было здесь места для чужого вмешательства, всё наполнилось тяжёлым воздухом, где каждому приходилось бороться только со своими демонами.
— Ты… — голос сына предательски дрогнул, он глотнул так громко, что в тишине отчётливо прозвучал этот жест отчаянья, — ты думаешь, я ребёнок? Думаешь, я ничего не помню?
Владимир медленно, с едва заметным презрением, распрямил плечи, оторвался от стены. В лице его проступила стальная холодность, натянутость струны, которая может лопнуть в любой миг.
— Я думаю, ты забыл, с кем разговариваешь, — сказал он, понизив голос до зловещего шёпота. — Не смей на меня кричать.
— А ты помнишь, как на неё голос повышал? — Братислав шагнул вперёд, и тень от его фигуры легла поперёк ковра, удлинилась, как сама обида. — Помнишь?
На миг Владимир перевёл взгляд — не на сына, а туда, где под полотном лежало то, что было матерью, и тёмная прядь касалась щеки. Вернул глаза на Братислава.
— Не здесь, — процедил он, глядя мимо.
— А где? — в голосе сына прорезалась острая, почти ломающаяся нота. — В тронном зале? На совете? Когда ты опять будешь строить вид, будто всё как надо?
— Я не…
— Помнишь, как нос ей сломал? — перебил сын, будто вбивая клин между каждым словом.
Слова осели в тишине, словно пепел, и комната вдруг стала ещё тесней, как будто стены придвинулись вплотную.
Владимир вздрогнул, ноздри расширились, будто учуял что-то острое и горькое.
— Хватит, — с трудом выдохнул он, и голос его срезал воздух.
— Она тогда в Новгороде ходила, платком лицо закрывала, — продолжал Братислав, не слыша и не замечая отца, — говорила всем, что упала. А я видел. Маленький был, но видел. Ты прижал её к стене, помнишь? Красный, как уголь, пьяный, ревел на весь дом, что она тебя опозорила.
— Я сказал, хватит, — голос Владимира стал жестким, как клинок.
