Когда Владимир вошёл, привычный гул внезапно схлынул — словно невидимая рука провела по залу, смяв всё лишнее, неуместное. Его шаги отдавались глухо — тяжёлый плащ волочился по камню, сапоги мерно постукивали, будто отсчитывали время до чего-то неизбежного. На лице его застыла суровая маска — и только глаза, острые, внимательные, пустые, как глубокий омут, выдавали внутреннее напряжение, напряжённый разговор с самим собой.
— Садись, князь, — выдохнул кто-то из бояр, едва различимо, сдержанно, поднимаясь со скамьи, делая поклон, в котором смешались почтение и страх.
Владимир не удостоил ответом: прошёл, минуя взглядом собравшихся, к трону, сел тяжело, будто каждая жилка в теле напоминала о себе. Некоторое время он сидел неподвижно, сцепив руки, смотрел прямо перед собой, будто прислушивался не к шуму зала, а к какому-то далёкому зову, прячущемуся в глубине его мыслей.
— Всех позвали? — спросил наконец, голос его прозвучал резко в тишине, будто треснула натянутая струна.
— Всех, кого повелено, — отозвался Добрыня, склоняя голову, сдерживая взгляд, — бояре, дружина, священники…
Он задержался на словах, глянул в сторону белых старцев, что жались у стены, их руки нервно теребили концы поясов.
— И этих тоже, — добавил после короткой паузы.
— Хорошо, — кивнул Владимир, и в этом движении чувствовалась усталость, словно всё происходящее тянуло его вниз.
Повисла долгая, вязкая пауза. Зал, казалось, сдерживал дыхание.
— Сегодня ночью, — начал он медленно, глухо, — я сидел у неё в горнице…
Его слова словно расползлись по залу, вызвав лёгкий, почти неуловимый шорох: кто-то переглянулся, кто-то опустил глаза, одна из женщин дрогнула ресницами, быстро и незаметно перекрестилась.
— Вы все уже знаете, — продолжал он, и в голосе его была усталость и что-то едва различимое, почти упрёк. — Слухи бегают быстрее коней.
Тогда из-за спин священников выступил вперёд один — худой, с острым, как клюв, носом, чёрная тень от фигуры скользнула по полу.
— Господин, мы молимся за упокой её души, — сказал он, голос его дрогнул, и в этом дрожании слышалась и робость, и попытка спрятаться за чужими словами, словно за старой ризой.
— Душу оставьте в покое, — отрезал Владимир, его голос прозвучал резко, непререкаемо, как щелчок хлыста. — Я вам про тело скажу.
Священник осёкся на полуслове, опустил глаза, словно забыл, с чего начинал. В зале повисло неловкое напряжение, легкая волна недоумения, как дрожь по воде.
— Тело надо предать земле, — осторожно вступил другой, старший, седина у висков казалась белее в тусклом свете. — По христианскому обычаю: с молитвой, с крестом…
— Нет, — отозвался Владимир, и это «нет» прозвучало неожиданно спокойно, будто холодный камень бросили в горячий воск.
Слово осело в воздухе тяжёлым грузом.
— Что значит «нет», господин? — переспросил первый, не веря, что ослышался.
— Значит нет, — повторил Владимир, теперь уже громче, твёрже, будто рассекал спор, как остриём ножа. — Я сказал: не в землю.
Бояре заволновались, по лавкам прошёл ропот, кто-то кашлянул, кто-то едва слышно выругался под нос. Воздух в зале стал теснее, словно стены подались внутрь.
— Князь, — шёпотом начал Добрыня, не смея поднять глаз, — так нельзя. Люди скажут…
— А я сейчас скажу, как можно, — резко оборвал его Владимир, не позволяя закончить, не давая ни слова возразить.
Он медленно повернул голову, переводя тяжёлый, прожигающий взгляд на белых стариков у стены. Лица их побледнели, руки затряслись.
— Вы, — коротко бросил он, голос его звенел холодом. — Подойдите.
Старики обменялись взглядом — в их глазах скользнул страх, почти детская неуверенность, будто до сих пор не верили, что речь действительно о них. Один, повыше, с руками, дрожащими, как листья на ветру, шагнул вперед, чуть шаркая стопами по камню, второй последовал за ним, держась чуть позади.
— Князь… — тихо выдохнул высокий, голос его был хрупким, как старая скорлупа.
— Ты помнишь, как костры ставили? — Владимир смотрел пристально, не мигая, слова падали глухо, прямо.
— Какие костры? — старик опустил взгляд, плечи его поникли, словно он уменьшился, стал меньше, чужим в этом холодном зале.
— Не прикидывайся, — голос Владимира стал острым, как лезвие. — При Перуне. Когда князя или старшего мужика провожали: сруб, поленья, смола, трава, огонь…
В тот момент лица священников напряглись, скулы заострились, кто-то едва заметно вздрогнул. Один из них шагнул вперёд, как будто готов был перебить, но слова повисли в воздухе.
— Господин, это было во времена тьмы. Теперь… — попытался возразить священник, приподняв руку, будто заслониться от чужого слова.
— Да, помню, — перебил его жрец, не сводя глаз с Владимира. Голос его был ровен, негромок, будто он беседовал не с князем, а с собственной памятью. — Помню.
— Ты сможешь приготовить такой? — голос Владимира стал тихим, но в этой тишине слышался стальной нажим, который не терпел возражений.
Старик молча кивнул, в лице его мелькнуло нечто похожее на покорность судьбе, привычную многим годам.
— Князь… — вмешался старший священник, лицо его потемнело, слова словно застревали в горле, — это богомерзко. Сжигать тело…
— Я тебя спрашивал? — Владимир даже головы не повернул, будто этот голос был для него пустым звуком.
— Мы должны хранить тела святых и… — настаивал священник, плечи его выпрямились, будто он сам хотел стать выше.
— Она не святая, — резко, почти зло отрезал Владимир. Голос его будто хлестнул по затылку всем собравшимся. — Она женщина, которую вы все использовали, пока она была жива, как удобный повод. Одни чтобы богов сменить. Другие чтобы страшилки рассказывать. Третьи чтобы к её лечению ходить и креститься только когда удобно.
С этими словами он повернул взгляд — тяжёлый, как приговор — на священника. Тот потупился, губы его беззвучно зашевелились.
— И ни один из вас не смог её спасти. Так что не вам мне говорить, что «должны».
— Но по вере… — слабо попытался вновь вмешаться священник.
— По вере, — перебил Владимир, и глаза его сверкнули, — вы все должны были сказать мне «остановись», когда я её к купели тащил. Где вы были?
Священник едва заметно качнулся, словно от удара, слова его рассыпались на полуслове.
— Мы… — одними губами прошептал он.
— Молились? — Владимир усмехнулся, коротко, зло, уголком рта. — В сторонке? Удобно.
По залу прокатился новый ропот: кто-то кашлянул, кто-то тяжело вздохнул, чьи-то пальцы судорожно перебирали чётки.
— Князь, — чуть слышно, будто опасаясь потревожить хрупкое равновесие, произнёс Добрыня, — люди скажут, что ты обратно к Перуну вернулся.
— Я никуда не возвращался, — холодно бросил Владимир, и в его голосе не было ни капли сомнения, только ледяная усталость. — Перун меня уже судил. Христос тоже.
Он сжал подлокотник трона так, что костяшки побелели.
— Кира… — голос его дрогнул едва заметно, впервые за всё время он назвал её по имени вслух, и это имя, словно сорвавшийся лист, легло на гулкий камень зала. — Не будет лежать в сырой яме, как какая-нибудь брошенная. Она уйдёт с огнём.
— Это не по-новому, — упрямо, почти с вызовом, повторил священник, будто пытаясь сохранить хрупкие остатки порядка. — Люди соблазнятся.
— Люди пусть смотрят, — парировал Владимир, его голос зазвучал глухо, но неумолимо. — Пусть знают, что это не для бога делается. Это я так хочу.
— Ты ставишь свою волю выше воли Господа, — резко бросил священник, голос его стал резче, от напряжения дрожали губы, и осторожность, которой он держался всё это время, будто слетела, исчезла.
— А ты где был, когда я братьев резал? — Владимир вдруг сорвался, голос его стал глухим, почти сдавленным, в нём слышалась усталость и злость, накопленная за долгие годы. — Тогда что-то про волю Господа молчал.
Священник вспыхнул, кровь прилила к щекам, он поспешно опустил голову, замолчал, сцепил руки, будто надеялся спрятаться за собственным телом.
