Он медленно развернулся, взгляд зацепился за лежащую на кровати фигуру. Тень дрогнула на стене, и в этот момент казалось, что воздух в покоях стал ещё тяжелее, почти вязким, как будто даже ночь прислушивалась, боясь нарушить эту тишину.
— Данила… — хрипло позвал он.
Из-за двери вошёл слуга — молодой, бледный, с красными глазами.
— Да, господин?
— Принеси… — Владимир запнулся, провёл ладонью по лицу, — принеси воду. Чистую. И полотенца. И…
— И что ещё? — осторожно спросил Данила.
— И то, что на лавке. Плащ.
Слуга молча кивнул, но шагнул неловко, тяжело — будто ноги вдруг сделались чужими, непослушными, а сама тишина мешала идти. Он исчез за дверью, оставив в покоях ещё больше пространства для молчания.
Владимир осел на край кровати, будто подломились колени, и всё, что держало его, вдруг исчезло. Кровать под ним скрипнула, звук был глухим, безжизненным, как и всё вокруг. Он сидел долго, не отрывая взгляда от её рук — тонких, знакомых до боли, сейчас кажущихся особенно хрупкими, выцветшими. На запястьях тускло блестели жилки, пальцы чуть согнуты, как будто она собиралась вот-вот что-то сказать или сделать… Но движения не было, только холод и тень, навалившаяся на всё существо.
В какой-то момент в дальнем углу раздался тихий скрип — дверь медленно поддалась. Вернулся Данила, нёс кувшин осторожно, двумя руками, будто держал в них не воду, а что-то бесконечно хрупкое. Его тёмный силуэт скользнул по стене, затёрся среди углов и быстро растворился в темноте комнаты, но запах свежей воды, принесённой им, внезапно стал единственным живым напоминанием о мире за этими стенами.
— Я поставлю здесь?
— Да.
Слуга поставил воду и собрался уйти.
— Стой, — сказал Владимир.
Данила остановился и замер.
— Ты… — князь медленно вдохнул, — ты видел, как её нашли?
— Нет, господин, — Данила отвернулся. — Мне только сказали… принесли весть.
— И что сказали?
— Что она спокойно лежала. У дуба. Что будто спала.
— Спала, — повторил Владимир и криво улыбнулся. — Конечно.
Он опёрся локтями на колени.
— Данила, — тихо сказал он. — Не уходи пока.
Данила коротко кивнул, не поднимая взгляда, как будто боялся увидеть лишнее, и замер в тени, сжав пальцы в узел на подоле рубахи.
Владимир, не говоря ни слова, взял из его рук тяжёлый кувшин. Глиняные стенки были холодны, влага сразу проступила на ладонях, оставляя мокрые пятна. Он поставил кувшин на стол, на тот самый расплывшийся след, будто специально — чтобы стереть, смешать старое с новым. Мысленно пересчитал движения, как во сне: взял миску, поднёс кувшин и осторожно, с усилием, стал наливать воду. Руки дрожали, едва слышно звякала глина о дерево, тонкая струйка воды разбивала тишину — слишком звонко, слишком живо для этой комнаты. Несколько капель скатились мимо, пропитали край скатерти, оставили на ней быстрые пятна, но он не заметил, не обратил внимания — взгляд его был всё так же устремлён к той самой границе, где неподвижная рука её лежала на простыне.
— Помоги мне руку поднять.
Слуга подошёл, боясь дотрагиваться, но всё же поддел ладонью её кисть.
— Осторожно, — резко сказал Владимир.
— Я аккуратно, господин.
Рука Киры легла на его ладонь так же легко, как прежде, в те давние вечера, когда она объясняла что-то тихо, чуть касаясь его запястья, будто боялась спугнуть случайным движением ту неуловимую нить, что связывала их. Теперь прикосновение её было холодным, но привычным, знакомым до боли — лёгкая тяжесть, почти неощутимая, а всё же такой живой, что на миг показалось: вот-вот она вздохнёт, повернёт ладонь, зацепится за его пальцы.
Владимир медленно смочил тряпицу, отжал, как когда-то в детстве учила мать, и осторожно коснулся её руки. Его пальцы дрожали, но он не торопился, будто боялся потерять хоть мгновение этого прощального ритуала. По одному провёл по каждому пальцу — большой, указательный, средний, безымянный, мизинец — медленно, почти бережно, стирая пыль и усталость прожитых дней. Ткань оставляла влажные следы на тонкой коже, будто память о недосказанном, о том, что всегда ускользало между делом, между словом, между взглядами.
Тишина была такой плотной, что даже его дыхание казалось чужим и грубым в этой комнате, а за стенами не было больше ни времени, ни людей — только он, её неподвижная рука и долгий, почти бесконечный прощальный жест.
— Ты знаешь, — тихо сказал он, — она терпеть не могла этот плащ.
Данила моргнул.
— Господин?
— Я когда привёз его из Корсуни, думал, ей понравится. Красный, тёплый, дорогой. А она… — он усмехнулся, — сказала, что тяжёлый. Что пахнет не так. Что слишком громкий.
— Она говорила это?
— Да. — Владимир снова коснулся её руки. — И я разозлился. Помнишь?
— Я слышал, — признался Данила.
— Конечно. Все слышали.
Он выдохнул сквозь зубы.
— Я тогда сказал, что она неблагодарная. Что не ценит. Что ей бы хоть раз подумать, сколько стоит такая вещь.
Над кроватью повисла тяжёлая пауза.
— А она стояла вот так же, — он махнул в сторону тела, — только живая. И молчала.
— Господин…
— Что? — резко спросил Владимир.
— Может, не надо себя сейчас…
— Надо, — перебил он. — Я должен помнить, каким был.
Данила стоял в стороне, опустив голову, будто пытался стать незаметным, раствориться в темноте комнаты, не мешать чужому горю, которое было слишком личным, чтобы на него смотреть. Тень от его фигуры дрожала на стене, ломалась на перекладине двери, и всё вокруг стало ещё тише, как будто даже ночь приникла к щели, слушая, затаив дыхание.
Владимир медленно поднялся, на миг задержал взгляд на её лице, прежде чем отступить к стулу. Там, среди складок, валялся его плащ — алый, густой, тяжёлый, словно собравший в себя всю ту кровь и огонь, что когда-то кипели внутри него самого. Он с усилием взял его в руки, ткань словно сопротивлялась, была прохладной, неожиданно чужой. Металлические нити, густо нашитые по краю, звенели тихо, глухо — этот звон напоминал о тех временах, когда плащ ещё был знаком силы, не ношей утраты.
Он сжал край материи в кулаке, ощущая под пальцами жёсткую вышивку, холод металла и вес, который не измерить ни одной мерой.
— Помоги, — сказал он.
Данила подступил ближе.
— Что делать?
— Расправь там, у ног.
Они вдвоём подняли плащ и положили на тело. Красная ткань легла поверх белого полотна, скрыла её до плеч.
— Ей бы не понравилось, — тихо сказал Данила.
— Знаю, — ответил Владимир. — Но она всегда мёрзла.
Он погладил край плаща медленно, будто надеялся, что ткань вдруг ответит теплом.
— Это последний раз, когда я могу что-то дать ей, — сказал он. — Пусть даже то, что она ненавидела.
Данила вздохнул.
— Господин… вы ведь…
— Что? Говори.
— Вы ведь любили её.
Владимир стоял, сжав в руках алый плащ, не в силах разжать пальцы — ткань тянулась вниз, оттягивала плечо, а звенящие нити казались тяжелее кованых цепей. Он долго молчал, дыхание его сбивалось, в груди росла та самая немая тяжесть, что всегда приходит ночью, когда все слова становятся лишними.
Он смотрел на неё — на лицо, белое, неподвижное, будто вырезанное из утреннего света, на руки, которые теперь не обнимут, не удержат. Всё в этой комнате было наполнено её молчанием, тихим упрёком и старой, изломанной нежностью.
Потом, едва слышно, голосом, которому изменяла привычная твёрдость, сказал:
— Любил. Но поздно понял.
Слуга сжал губы.
— Люди говорят, что вы ради неё костёр велели ставить.
— Пусть говорят.
— Они боятся.
— И правильно делают.
Данила замялся.
— А правда, что вы сами слова над огнём скажете?
— Правда.
— А что скажете?
Владимир поднял глаза на тело.
— Ничего, — сказал он. — Не знаю. Может, просто имя.
— Князь…
— Что?
— Можно я… — он сглотнул, — можно я тоже провожу её?
