Владимир неожиданно смягчился.
— Ты хочешь?
— Да, господин. Она ко мне всегда по-доброму относилась.
— Тогда придёшь.
Он поправил плащ у груди.
— Господин… — тихо сказал Данила. — А ей правда было холодно?
Владимир закрыл глаза.
— Да, — прошептал он. — Всю жизнь.
Он медленно опустил ладонь на алый плащ, уложенный поверх её груди, туда, где когда-то билось сердце, горячее, упрямое, слишком живое для этого холодного мира. Ткань тут оказалась толще — под ней лежала пустота, которую не заполнил ни один прошедший день. Пальцы его чуть дрогнули, невольно, неуверенно, как будто тело вспоминало о жизни, от которой отвыкло.
Внутри, между коротких вдохов, прозвучала мысль, глухая, беззвучная: «Прости, что согрел только теперь».
Слова эти были такими простыми и такими страшными, что, если бы он произнёс их вслух, в комнате стало бы невыносимо тихо.
Данила, уловив эту тишину, быстро, почти бесшумно, отступил на шаг назад, скользнул в темноту, стараясь не смотреть, не слышать, не быть свидетелем того, что должно остаться только между двумя — между тем, кто ушёл, и тем, кто не успел сказать главное.
Владимир ещё какое-то время сидел неподвижно, чувствуя под ладонью только чужую холодную кожу и тяжесть ткани, которая уже не могла вернуть тепла.
— Князь… если нужно будет… я рядом.
— Мне нужен не ты, — тихо сказал Владимир. — Мне нужна она.
— Я знаю.
— Уйди.
— Да, господин.
Когда за Данилой тихо закрылась дверь, в комнате воцарилась полная, неподвижная тишина, словно даже стены боялись вздохнуть. Ночная прохлада медленно подбиралась к кровати, скользила по полу, по пятнам света, по тяжёлым складкам алого плаща.
Владимир медленно опустился, наклонился к телу, будто силы окончательно оставили его. Его лоб коснулся плаща там, где под тканью лежало сердце, которое он уже не мог услышать. Алый цвет затмил глаза, пахнул пылью, старым потом и железом — запахом битв, тревог, любви и разлук.
Он не молился, не искал слов, не пытался себя оправдать. Просто лежал, уткнувшись лбом в этот чужой, тяжёлый бархат, сжимая в кулаке край ткани. Сердце билось глухо и медленно, не для неё — для себя, для памяти, которую уже никто не сможет забрать.
В этой тишине, наполненной упрямой горечью, ничто не напоминало о князе — только о человеке, который поздно научился просить прощения.
— Я не умею прощаться, — выдохнул он. — Но попробую.
И тишина покоев приняла этот последний жест, как принимает снег упавшую ветку — без звука, без ответа, только сохраняя след.
Берег под ночным небом был чёрным — чёрным от подтаявшего льда, вперемешку с зольной грязью, где огонь и вода давно ведут беззвучную войну. Дальняя кромка реки терялась в густом тумане, а сырой ветер, пронзительный, с хриплым посвистом, рвал и трепал пламя факелов, заставляя их плясать беспокойно и жадно. На песке, где-то между небытием и памятью, громоздился костёр — сруб из свежего сухого леса, густо смазанный смолой, укутанный пучками сухой травы. Он ещё не горел, но уже был — огромный, чужой, страшный, как пасть зверя, раскрытая к звёздному небу.
Владимир стоял прямо перед костром, спиной к реке, лицом к безмолвному кругу людей. Руки сжал в кулаки, так что костяшки побелели — от холода ли, от злости или чтобы не дрожали, уже не отличить. Широкие плечи чуть подрагивали от ветра; тёмный силуэт его казался не князем — куском скалы, выползшей из древности.
Ночь была пронизывающе морозной, воздух тягучий, как простуженный вдох, словно сама река за спиной тяжело и зло дышала ему в шею, стараясь увести в свою ледяную тьму.
Позади, в полукруге, топтались люди. Дружина молча переминалась с ноги на ногу, бросая взгляды то на князя, то на неестественно высокий сруб. Слуги держались ближе к факелам, будто надеялись, что их свет защитит от чужих, неправильных решений. Жрецы стояли чуть поодаль, полусогнувшись, как деревья на ветру; их белые одежды казались здесь особенно чужими, выбеленными не временем, а страхом. Тишина повисла между всеми — густая, вязкая, как дым, что жёг глаза, пробирался под кожу.
Долго никто не осмеливался нарушить этот покой. Первым заговорил старый жрец, тот самый, что в давние годы служил ещё у Перуна, чьё лицо давно потемнело от костров, а голос зазвенел ржавым железом.
— Княже… мы сделали, как велено. Но… — голос старого жреца был хриплым, будто простуженным, и звучал неуверенно, как шаг по тонкому льду.
— Что «но»? — спросил Владимир, не оборачиваясь, не двигаясь — в этом неподвижном силуэте читалась вся его неотвратимая решимость.
Жрец робко кашлянул, прикрыл рот ладонью, словно хотел задержать слова, не выпустить их в холодную ночь.
— Берег… тут крест освящённый рядом… нельзя…
— Нельзя? — Владимир произнёс тихо, почти шёпотом, но от этого едва заметного звука в толпе кто-то невольно вздрогнул, а у кого-то подогнулись колени. Тень от его фигуры вытянулась по снегу — длинная, чёрная, беспокойная.
— Так новая вера… — попытался объяснить жрец, растерянно разводя руками, опуская взгляд, будто искал поддержки у невидимых богов.
— Новая вера, — резко перебил Владимир, вдруг обернувшись так быстро, что плащ взметнулся у ног. — Запретит мне провожать мою…
Он запнулся, проглотил конец фразы, будто слово застряло в горле, не желая вырываться наружу. В груди всё заходило ходуном, дыхание было рваным, злым, чужим. На миг глаза его сверкнули, выхватывая в темноте лица, неподвижные, как маски.
Жрец поднял ладони, раскрытые и дрожащие, будто пытался заслониться от грозы, которая вот-вот разразится прямо здесь, на этом чёрном берегу.
— Княже, я не против. Только священники придут. Они будут требовать… — жрец говорил всё тише, словно отступал не только голосом, но и душой.
— Пусть требуют, — отозвался Владимир коротко, не терпя ни возражения, ни жалоб.
— Но если будет огонь… у них свои обряды… им… — голос жреца совсем стушевался, уносился ветром, будто он надеялся, что слова останутся неуслышанными.
— Пусть идут к чёрту, — рявкнул Владимир вдруг так яростно, что ближайший дружинник вздрогнул, едва не уронил факел, пламя заплясало выше, осветило напряжённые лица. — Я сказал — костёр будет.
Дружинники переглянулись: кто-то отвёл глаза, кто-то наоборот — уставился на князя с тревогой и любопытством. Один, совсем молодой, с разбитым зубом и заросшим шрамом на щеке, откашлялся и, с трудом проглотив страх, шагнул ближе.
— Княже… разреши спросить… — голос его был глухой, чуть дрожащий, но всё же решительный.
— Говори, — Владимир даже не смотрел на него, взглядом всё ещё держал костёр, будто боялся, что тот исчезнет, если отвлечься хоть на миг.
— А зачем такой большой? — спросил молодой, подбирая слова, — Мы думали… для тела небольшого можно поменьше…
Владимир резко обернулся, зрачки сузились, в голосе звякнула угроза:
— Ты мне предлагаешь мерку?
— Нет! — спешно отпрянул тот, поднял руки, пятясь на шаг. — Нет, княже! Просто… ночь, ветер… не разгорится… или наоборот, разнесёт…
— Разнесёт — пусть разнесёт, — отрезал Владимир, будто ставил точку в разговоре. — Я хочу, чтобы его видно было с Киева.
— С Киева? — кто-то невольно выдохнул в темноте, голос сорвался на полуслове, и сразу притих.
— Княже… так можно и пожар…
— Я сказал, что хочу, — Владимир шагнул к костру, тень его легла на мёрзлый песок, словно запечатывая волю. — Вы слышали?
Ответом ему было нерешительное гудение, покачивание голов, смешавшееся с шорохом одежды и поскрипыванием снега под сапогами. Никто не смел перечить.
Старший дружинник, коренастый, с широкими плечами, набрал воздуха, выпрямился и, собрав всю храбрость, выдавил из себя слова.
Владимир задержал на нём взгляд — долгий, тяжёлый, такой, что даже огонь в факелах, казалось, стал гореть тише.
— Не трогай, — сказал он глухо, почти беззвучно, но в этом голосе было столько усталости и окончательности, что даже ветер на миг стих.
