— Княже… ты тут долго уже…
Владимир не повернул головы, будто даже этот голос для него был слишком далёким.
— Уходи.
— Я просто думал… что тебе может…
— Уходи, сказал, — повторил он, и в голосе прозвучала сталь, но не ярость, а усталость, измотанность до предела.
Парень сглотнул, неуверенно потер руки, будто пытаясь отогнать чужой мороз.
— Княже… ночь холодная. Ты без плаща стоишь…
— Мне тепло.
— Как тепло? Ты же дрожишь.
— Нет.
Дружинник замолчал, не решаясь больше ни на шаг вперёд, ни на слово. Он переминался с ноги на ногу, сжимал кулаки в рукавах, борясь с желанием укрыть князя своим плащом или, наоборот, сбежать обратно к свету факелов. Наконец, выдохнул, слишком громко для этой тишины, и замер, дожидаясь хоть малейшего знака.
— Ладно… я если что рядом, — тихо сказал дружинник, пытаясь сохранить голос спокойным, но выдав свой страх.
— Не надо рядом, — отрезал Владимир, не отводя взгляда от костра.
— Но если нападут…
— Кто? — Владимир резко обернулся, глаза его блеснули в свете далёких факелов, в них отражался весь этот берег, вся ночь. — Кто нападёт? Бог? Священники? Мёртвые?
— Я не знаю… — парень невольно съёжился, слова утонули в темноте.
— Вот и молчи, — бросил Владимир.
Дружинник отступил, сначала на два шага, потом ещё, стараясь не оборачиваться, будто спина могла замёрзнуть за одну секунду. Тень его растаяла, растворилась между прочими — там, где жались люди, где слабо мигал свет, где жизнь ещё держалась за привычное.
И снова Владимир остался один: только река за спиной, бесконечная, чёрная, и костёр, высокий, немой, как приговор, что не отменить ни словом, ни силой.
Он медленно обошёл вокруг кучи веток, осторожно, будто обходил могилу. Ладонью провёл по верхнему полену — шероховатая кора царапнула кожу, оставила занозу или просто воспоминание. Пальцы задержались на бересте, сжали её, и стало больно — но это была нужная боль, та, что подтверждает: всё по-настоящему, всё ещё происходит.
— Говорили — грех, — выдохнул он в ночь, не громко, но так, будто тьма должна была расслышать. — Говорили — нельзя. Говорили — не по вере…
Пламени ещё не было, но слова, произнесённые в темноту, висели между ним и будущим огнём — словно он уже разговаривал с этим огнём, просил у него ответа, разрешения, прощения или просто какой-то искры, чтобы стало легче.
— А когда её не стало… это по вере? — голос его сорвался, стал глухим, хриплым. — Это их милость? Или что?
Он резко втянул воздух, будто получил удар под дых, и на миг согнулся, но устоял.
— Ответьте, — произнёс он уже тише, но в этой тишине было больше ярости, чем в крике. — Давайте. Хоть кто-то. Хоть одна тварь на небе. Хоть один бог. Новый. Старый. Любой.
Ночь не отозвалась. Только лёд у берега тихо хрустнул, будто река шевельнулась во сне.
— Молчат, — сказал Владимир и коротко, сухо усмехнулся, без веселья, почти болезненно. — Конечно. Когда надо — молчат.
Он медленно опустился на корточки, тяжело, неловко, будто тело вдруг стало чужим. Уперся лбом в сжатый кулак, второй рукой вдавился в снег, холодный, зернистый, реальный — единственное, что отвечало ему сейчас без слов.
— Я её просил… — выдохнул он в землю. — Я кричал… вы слышали? Нет? Конечно. Потому что вам плевать.
Слова ломались, застревали, но он всё равно говорил, будто боялся остановиться — тогда тишина задавит окончательно.
Он выпрямился медленно, с усилием, словно каждое движение резало изнутри. Спина распрямилась, плечи встали, но в этом не было силы — только упрямство.
— Сказали мне: будь благочестив, — продолжил он глухо. — Крестись. Правь по новой вере. Я крестился. Я правил. Я молчал.
Он резко ткнул пальцем в сторону тёмного города, где за холмами таились огни, стены, люди.
— Им молился. Им служил. А её — не защитил.
Он шагнул ближе к костру. Тень его легла на поленья, длинная, изломанная.
— А сейчас? — голос стал ниже, жёстче. — Сейчас вы мне что скажете? Что я неправильно люблю? Что неправильно скорблю? Что обряд не по уставу?
Слова сорвались почти рычанием, глухим, звериным, и ночь снова ничего не ответила.
— Да пошли вы. Все. Кто бы ни был, — прошептал Владимир, и голос его растворился в ночи, почти слился с шорохом ветра и треском льда.
Он вдруг сжал себя за плечи, как мальчишка, забытый кем-то на чужом дворе, неуверенно, почти неловко — в этом движении не было ни княжеской стати, ни привычной силы, только усталость, только голая, беззащитная тоска.
— Она боялась темноты… — проговорил он себе под нос, так, будто кто-то стоял рядом, согревая ладонь в его руке, слушая эти слова через толщу лет и земли. — Всегда… Просила дверь не закрывать, когда ветер гулял в тереме…
Он провёл ладонью по глазам, смахнул то ли слезу, то ли просто усталость, заполнившую все складки кожи.
— Ты слышишь? Тебе сейчас не страшно? — тихо спросил он, и казалось, вот-вот из темноты ответит голос, такой знакомый, родной, тот, что всегда приносил тепло.
Тишина вокруг становилась всё гуще, плотнее — её уже нельзя было разрезать даже криком. Он опустил руку, плечи его дрогнули.
— Я не знаю, где ты, — сказал он уже медленно, глухо, — я не знаю, есть ли там хоть свет…
Он снова посмотрел на костёр — огромный, чёрный, немой.
— Но здесь будет. Хоть этот. Хоть мой.
В этот момент позади послышались шаги — нерешительные, медленные. Остановились недалеко — в светлом круге огня показался старый жрец, тот самый, что весь день дрожал от страха и усталости. В руках у него дрожала маленькая масляная лампа, слабый огонёк плясал на стекле, едва освещая его сухое, смятое лицо.
— Княже… я… — голос был робким, ломким, но тёплым, человеческим.
— Я сказал — идите, — Владимир даже не обернулся.
— Я уйду, уйду, конечно… просто хотел… — старик поёрзал, склонил голову, кутаясь в полы старой ризы. — Огонь, он ведь живой… С ним говорить можно…
— Я и говорю, — отрезал Владимир, не поднимая взгляда.
— Да, но… — старик запнулся, запутался в собственных мыслях, в чужих страхах, — но есть слова, которые лучше не ему…
— Замолчи.
— Я только…
— Замолчи, говорю, — голос Владимира был тихим, но в нём прозвучал приговор.
Жрец опустил голову, съёжился, но не ушёл — только остался стоять чуть поодаль, будто ждал, что появится хотя бы маленькая возможность быть нужным, хоть ненадолго, хоть в последний раз.
— Княже… утро будет тяжёлым. Люди боятся, — тихо сказал жрец, и в голосе его не было ни упрёка, ни угрозы — только усталое знание прожитых лет.
— Пусть боятся, — ответил Владимир без колебаний, не отрывая взгляда от чёрной громады костра.
— Они не понимают, что ты делаешь.
— И я не понимаю, — сказал он неожиданно просто, почти равнодушно.
Старик чуть подался вперёд, будто хотел ухватиться за это признание.
— Тогда…
— Но я сделаю, — перебил Владимир, и в этих словах не было ни вызова, ни гордости — только упрямство человека, которому уже некуда отступать.
Повисла долгая пауза. Ветер снова прошёлся по верхушкам веток, сухо постучал сучьями, словно отмеряя время.
Жрец поднял глаза, долго всматривался в его лицо, будто искал в нём прежнего князя — того, что ещё сомневался, слушал, колебался.
— Ты другой стал.
— Да, — Владимир медленно повернул голову, и свет факела скользнул по его чертам, подчеркнул резкие тени под глазами. — Она забрала то, что было. Оставила вот это.
Он не уточнил — не было нужды. Старик понял.
Жрец сглотнул, с трудом выдохнул.
— Это больно видеть, княже.
— Мне — жить.
Слова упали тяжело, без пафоса, без оправданий.
— Я пойду, — сказал жрец, уже отступая.
— Иди.
Он исчез в темноте так же тихо, как и пришёл, и вместе с ним ушло последнее присутствие чужой воли.
Владимир остался один — по-настоящему один, без свидетелей, без оправданий, без тех, кому можно было бы переложить решение.
