— Я виноват, — выдохнул он тише, почти шёпотом. — Я. Всегда был я.
Дружинники переглянулись — быстро, испуганно, не зная, куда отвести глаза, словно в этот миг перед ними стоял не князь и не человек, а что-то сломанное, опасное своей откровенностью и тем, что больше не пыталось притворяться сильным
— Нет, княже. Никто ж… никто такого не говорит. Все понимают… судьба она…
— Заткнись, — произнёс Владимир, удивительно тихо и спокойно, будто просто отметил нечто малозначительное, не требующее обсуждения. — Я сказал — заткнись.
Дружинник молча отступил назад, стараясь не шуметь, но всё равно его движение разрезало воздух, будто сам холод стал плотнее, гуще, затягивая это место невидимыми нитями. Казалось, сама тишина легла между людьми, давила, заставляя каждый звук звучать отчётливее, чем того требовал его смысл. Любой шорох — как выстрел. Даже короткий хруст настя под сапогами, даже сухое, невольно сдержанное дыхание — всё это расползалось по пространству, тревожа застывший воздух.
Владимир не обернулся. Он вновь перевёл взгляд на чёрное, обугленное пятно кострища, туда, где недавно ещё стлался призрачный пар, едва заметный, упрямо цепляющийся за остатки тепла. Теперь и этот след пропал: всё застыло, покрылось колкой коркой инея, будто сама ночь, недовольная вторжением рассвета, решила законсервировать тут свою память.
Он смотрел пристально, не мигая, словно вглядывался в тёмную прорубь, в чёрное окно, что открылось на месте огня. В этом холодном круге, в груде пепла, он будто искал дно, что-то скрытое, спрятанное от всех, что-то, чего не увидит больше никто — кроме него, потому что только он помнил, что было ночью, только он остался здесь, где чужая жизнь обернулась пеплом и льдом.
— Когда её забрал… этот мир… — начал он, чуть замедляя речь, будто разыскивая слова в собственной памяти, — я думал, что смогу всё исправить. Что если стоять до конца, если не уйти, то время как-то поддастся, даст второй шанс. А теперь… теперь уже нечего исправлять.
Он медленно провёл ладонью по волосам — жест усталый, безнадёжный. В пальцах остались тонкие серебристые пряди, сверкающие на морозе, будто чужие, случайные нити в меховой рукавице. Он смотрел на них какое-то время, не узнавая, как будто держал в руке ветошь, вытащенную из снега.
— Они… седые? — спросил он неуверенно, голос его звучал странно отстранённо, будто он обращался не к людям, а к самому воздуху.
— Княже… да… чуть-чуть… ночь тяжёлая была… — ответил дружинник, совсем тихо, боясь ранить его этим простым признанием.
— Немножко? — Владимир коротко, хрипло засмеялся. Смех напоминал кашель, резкий, грубый, совсем не радостный. — Вся жизнь — немножко. Потом — смерть.
Он снова опустился к самому пеплу, ещё ниже, чем прежде, как будто его что-то тянуло туда, в это хрупкое, ускользающее тепло, и рука невольно скользнула по ледяной кромке, оставляя на ней бледный след. Согнулся, приблизился так, словно хотел слиться с этой золой, лечь в неё, стать её частью.
— Если бы она могла сейчас сказать хоть слово… — пробормотал он, едва разжимая губы. — Любое… пусть злое… пусть плевок в лицо… хоть что-нибудь.
Снег вокруг тихо потрескивал, оседая, будто сама земля неловко шевелилась под этим признанием. Звук был негромкий, почти домашний, и оттого ещё более невыносимый в своей равнодушной естественности.
Один из дружинников, долго колебавшийся, наконец осторожно произнёс, словно ступая по тонкой корке льда:
— Может… отпустить? Пусть ветер…
— Ветер? — Владимир резко обернулся. В глазах его вдруг мелькнул острый, болезненный блеск, будто что-то в нём вспыхнуло и тут же начало гаснуть. — Чтобы её развеяло? Чтобы не осталось даже этого? Чтобы потом говорили: «Была — да нет»? Чтобы всё свелось к пустому месту?
— Мы… мы не так… не это хотели сказать… — поспешно пробормотал дружинник, чувствуя, как слова вязнут, теряя смысл ещё до того, как долетают.
— Вы никогда не то хотите сказать, — устало произнёс Владимир. Голос его был ровный, почти бесцветный, как выстуженная зола. — Никогда.
Он снова протянул руку к кострищу, медленно, сосредоточенно, будто выполнял важное и единственно возможное действие. Набрал пригоршню пепла и поднёс к лицу. Серая пыль легла на кожу, на губы, на кончик носа, и он на мгновение замер, словно вдыхал не запах гари, а само прошлое.
— Вот она, — сказал он тихо. — Всё, что было теплом… стало этим.
Пальцы непроизвольно сжались. Пепел посыпался вниз, сквозь ладонь, не задерживаясь, не признавая человеческой воли, оседая на снегу тёмными пятнами.
Сзади, почти неслышно, его позвали, робко, как зовут того, кто уже слишком далеко ушёл:
— Княже… пора возвращаться в терем. Люди… ждут правителя.
Владимир начал медленно выпрямляться, словно каждое движение давалось ему с трудом, словно тело сопротивлялось возвращению туда, где от него чего-то ждали, где нужно было быть кем-то, а не просто стоять над холодным пеплом
— Правителя? — переспросил он, и голос его был пуст, как выскобленный сосуд. — Я не был правителем. Я был тем, что от него осталось.
Дружинник сделал шаг вперёд, почти умоляюще, будто надеялся удержать его словами, как удерживают человека над краем.
— Но ты… ты великий князь Руси, — произнёс он с усилием. — Теперь… теперь уж точно.
Владимир медленно повернулся к ним всем корпусом. Лицо его застыло, словно на него надели чужую, плохо подогнанную маску. Ни боли, ни гнева — только напряжённая неподвижность. На висках отчётливо проступали новые белые пряди, резкие, как след от удара, и оттого ещё заметнее на фоне тёмных волос.
— Великий князь? — повторил он, будто проверяя, не изменился ли смысл этих слов за последние часы. — Хорошо. Пусть будет так.
Он сделал несколько шагов прочь от кострища. Снег под сапогами скрипел глухо, неохотно. Пройдя всего пару шагов, он вдруг остановился и обернулся, словно взгляд его остался там, у чёрного пятна земли, и тело лишь по ошибке ушло вперёд.
— Только знайте, — сказал он тихо, почти шёпотом, и слова эти не предназначались ни для одного конкретного человека, — что великого во мне не осталось ничего. Всё великое…
Он коснулся носком сапога тёмной, размешанной земли, где грязный снег слипся с пеплом, где не осталось ни формы, ни цвета, только холодная масса, лишённая имени.
— Всё.
Дружинники молчали. Их молчание было тяжёлым, неловким, как чужое присутствие в тесной избе, где случилось непоправимое. Никто не знал, куда деть взгляд: на землю — страшно, на него — невозможно.
Владимир поднял голову. Над лагерем висел серый рассвет — мутный, холодный, без красок, словно выцветший от собственного равнодушия. Свет был, но в нём не было тепла; он не обещал ни начала, ни утешения, лишь обозначал, что ночь кончилась и всё произошедшее теперь никуда не исчезнет.
— Она была моим светом, — сказал он негромко, будто проговаривал это впервые вслух, проверяя, не рассыплются ли слова. — А рассвет без неё — тьма.
Кто-то из дружинников неловко двинулся, будто хотел приблизиться, сказать что-то человеческое, простое, но не нашёл ни слов, ни права.
— Княже… — вырвалось почти против воли.
— Не трогайте меня, — отрезал Владимир без резкости, но так, что дальнейшие попытки стали невозможны.
Он пошёл к терему сам — без знака, без окрика, не оборачиваясь и не позволяя себе ни единого взгляда назад: ни на почерневшее кострище, ни на растоптанный пепел, ни на людей, застывших за его спиной. Шёл тяжело, неровно, будто земля под ногами стала вязкой, сопротивлялась каждому шагу. В движениях чувствовалась непривычная медлительность, какая-то чуждая грузность — так идут люди, в которых за одну ночь осело слишком много лет, слишком много невысказанного и непереносимого.
Сапоги глухо вдавливали снег, оставляя за собой глубокие, рваные следы, которые тут же начинали заполняться серой крошкой инея. Плечи его были слегка опущены, словно он больше не держал на них привычный вес, а голова — склонена, не в знак смирения, а от усталости, от внутренней пустоты. Вся фигура его казалась меньше, уже не такой цельной, как прежде, будто изнутри вынули что-то главное, то, что выпрямляло спину, заставляло шагать твёрдо и смотреть прямо.
