— Вот, — сказал он. — Смотрите.
— Княже… а что ты с ними делать думаешь? — спросил боярин.
Владимир медленно повернул к нему голову.
— Забрать себе? — боярин тут же поправился. — Или… или городу отдать?
— Городу? — Владимир усмехнулся без улыбки. — А город что с ними сделает? Поставит в красный угол? Будет молиться?
— Ну… да…
— Для чего?
Боярин растерялся.
— Княже… они… святы…
— Мне плевать, что они, — сказал Владимир. — Мне нужно одно: чтобы все знали, что я взял это. Своими руками.
Толпа зашевелилась, словно волчья стая в предрассветном лесу, зашепталась, переглядываясь — у кого-то в глазах полыхал страх, у кого-то азарт, а у третьих — тупое ожидание. Слова рождались на губах и тут же тонули в чужих плечах, перескакивали от одного к другому, убыстряя кровь в висках: «Что будет?», «Зачем пришли?», «Неужто новое наложат?» Переминались с ноги на ногу, жались к берегу, будто сама река могла дать им ответ.
Среди воинов, чуть в стороне, стояли двое молодых дружинников. Один из них, смуглый, с коротко остриженной бородой и настороженным взглядом, чуть наклонился к товарищу, едва слышно, на выдохе спросил, — будто боялся, что звук дойдёт до самого князя:
— Он что, хвалится?
— Нет, — тот покачал головой. — Он показывает.
— Что?
— Что ему можно всё.
Владимир услышал и повернулся.
— Правильно, — сказал он. — Мне можно всё.
Он сделал шаг ближе к краю пристани, чтобы люди видели его лицо.
— Это мои трофеи. И я сам решу, куда их ставить.
— Так скажи же куда! — выкрикнул старик. — Мы же ждём!
Владимир смотрел на него долго, как на человека, который спрашивает глупость не из упрямства, а из незнания.
— Я скажу, — произнёс он ровно. — Но не вам первым.
Толпа взорвалась шумом.
— Кому?!
— Кому же ещё?!
— Княже, да скажи уже!..
Владимир поднял руку — толпа стихла мгновенно.
— Принесу их в храм, — сказал он. — Когда отключу своё сердце от прошлого.
— Что? — не понял кто-то.
— Княже… о чём ты…
Владимир медленно повернулся, движение его было тяжёлым, как у человека, чья воля давно устала бороться с чужим ожиданием. Взгляд скользнул по лицам в толпе, ни на ком не задержавшись, и он шагнул прочь — по доскам пристани, туда, где вода казалась темнее неба, а шум затихающей толпы тонул за спиной. Плащ едва заметно задел плечо молодого дружинника, и тот быстро отступил, будто боялся коснуться чего-то ледяного.
Но боярин, тот самый пузатый, не дал ему уйти просто так. Он заспешил следом, распихивая людей, раздуваясь, точно петух на дворе, — щеки его тряслись, шаги были торопливы, и весь вид его выдавал неуёмную тревогу, какую-то обиду или, может быть, страх потерять свой случай. Короткими перебежками, пыхтя и тяжело дыша, он нагнал князя почти у самого края пристани. Полы дорогого кафтана хлопали о бока, щеки налились кровью, двойной подбородок подрагивал, когда боярин, не скрывая волнения, наклонился вперёд — будто хотел успеть сказать хоть слово прежде, чем между ними навсегда опустится вода и молчание.
— Княже! Но… но народ ждёт указа!
— Пусть ждёт, — сказал Владимир.
— Так нельзя…
— Можно.
— Ты же князь!
— Именно.
Владимир тяжело поднялся на помост, узкие, вытертые доски скрипнули под сапогами. Он шел не спеша, шаг за шагом, будто взбирался не на приподнятую площадку, а на высокую ледяную скалу, где нельзя позволить себе оступиться. Мутный свет уже почти залил реку, туман вился между ладьями, скрадывая края пристани и делая всё вокруг каким-то нереальным, зыбким.
Люди плотной массой столпились у помоста, все ближе, но не решались подойти слишком вплотную, каждый будто ловил на себе чужой взгляд. Детские ладошки вцепились в подолы, женщины старались не шуметь, мужчины вытягивали шеи, и только глубокое, тяжелое молчание, наполненное напряжением, заполнило каждый уголок — все ждали, замерев, даже дышали тише, будто боялись спугнуть этот миг.
Владимир остановился у края, посмотрел на собравшихся из-под густых, посеревших бровей. Его взгляд был тяжел, темен, в нём не было ни угрозы, ни утешения, только усталое, спокойное присутствие человека, который видел больше, чем мог рассказать.
— Запомните: это — не святость. Это — победа.
— Победа? — переспросил кто-то.
— Да, — ответил он. — Я взял то, что считали неприкосновенным. Я взял — и принёс в Киев.
— Для чего?
— Чтобы знали. Чтобы помнили.
Он махнул рукой дружинникам.
— Унести.
— Куда?..
— В терем.
Толпа возмущённо загудела.
— В терем?!
— Да ведь это… это ж святыня!
— Она будет там, где я скажу, — жёстко произнёс Владимир.
Он спустился с помоста, ступая медленно, будто каждый шаг отдавало в сердце тяжестью, не отпускающей ни на миг. Доски прогибались под его весом, пружинили, и этот тихий, ритмичный скрип разносился по пристани, вплетаясь в беззвучный гул людских мыслей. Плащ его скользил за ним, чернея на светлом настиле, как тень от потухающего огня. Владимир не обернулся ни разу — ни на голоса, ни на лица, ни на расползающуюся по толпе дрожь. Шёл прямо, сквозь густое, плотное кольцо людей, неся внутри себя ту хрупкую и страшную невозвратимость, что осталась после огня, сжёгшего Корсунь.
Люди расступались перед ним молча, как будто само его присутствие раздвигало воздух, как будто в нём, в его движении, в тяжёлом взгляде, застывшем на чём-то далёком и невидимом, тлел тот же жар, что выжег стены города до основания, что обратил древние реликвии в пепел и золу. Толпа делилась на две части, словно перед ним расступалось само время: старики торопливо крестились, глядя ему вслед, женщины отводили глаза, прижимали детей к груди, а дети, не понимая, что происходит, испуганно всматривались в лицо, где ничего не оставалось — ни гнева, ни победы, ни слёз.
Владимир проходил мимо, не замедляя шага, не давая ни одного взгляда никому вокруг. Холодная тишина опустилась на пристань, накрыла людей, будто плотная изморозь, — никто не осмелился нарушить этот покой ни жестом, ни словом. Шёпот в толпе оборвался, даже самые дерзкие рты сомкнулись, не решаясь выдохнуть ни одного вопроса. В этих редеющих рядах не находилось ни одного, кто рискнул бы остановить князя, ни одного, кто бы спросил: куда он несёт свою тяжесть, зачем ему чужие, позабытые святыни, что он ищет среди пепла и холода, кому теперь принадлежит его сердце.
Даже самые любопытные, даже те, кто только что кричал, теперь молчали. Никто не спросил его, ни зачем ему всё это, ни почему в глазах его зияла холодная, бескрайняя пустота. Только ветер с реки шумел где-то в стороне, да звон старых колоколов разносился по воде — и этот глухой, протяжный звук казался единственным, кто осмелился говорить в тот миг, когда вся пристань, весь город, затаили дыхание перед человеком, ушедшим внутрь собственной тени.
Холм капища чернел под низким, как сажа, небом, весь усыпанный свежими следами огня — ещё с рассвета там жгли тряпки, догорающие факелы, чёрствые, закопчённые жертвенные плошки, что давно утратили свой блеск. Запах палёного висел густым туманом над землёй, стелился вниз, к Подолу, где дым резал глаза, въедался в волосы и одежду, пропитывал всё вокруг липкой тяжестью. Люди, сбившиеся вокруг холма тесной толпой, стояли, не смея приближаться, и перешёптывались глухо, исподтишка, с какой-то едва сдерживаемой тревогой, словно перед ними был не мёртвый идол, а хищный зверь, притворяющийся мёртвым и готовый в любой миг рвануться из петли.
На самом вершине холма высился Перун — глухой, тёмный, будто выплывающий из вечера, покрытый пятнами времени, с шероховатой, потрескавшейся древесиной, где когда-то светились краски, теперь слипшиеся в пятна и ржавчину. В подножии идола лежали сброшенные наспех верёвки, обугленные топоры, толстые дубины — всё, что до сих пор служило опорой или угрозой, теперь валялось, бесполезное, как старая игрушка. Люди переминались с ноги на ногу, тёрли пальцы, шаркали сапогами по сухой земле, бросали взгляды друг на друга, но ни один не решался сделать первый шаг.
