Владимир поднялся вверх по склону — медленно, почти тяжело, не торопясь, будто каждое движение давалось через силу, как будто вёл он себя не на вершину, а на плаху: то ли свою, то ли чужую. Его лицо застыло в неподвижной маске, твёрдое, как выбитый из гранита обломок, а в глазах отражался холод стали, отражался чёрный дым, ползущий над землёй, и тревожная тишина толпы.
— Княже… — один из старших жрецов бросился вперёд, задыхаясь. — Княже, не нужно… нельзя так…
— Нельзя? — Владимир даже не посмотрел. — С каких это пор?
— Перун… это же… бог наш…
— Бог? — он наконец повернул голову. — Он где был? Ты мне скажи.
Жрец побледнел.
— Княже… бог не в…
— Не в чём? — перебил Владимир. — Не в теле? Не в дереве? Не в грозе? Где он был, когда…
Он резко оборвал себя.
— Назови мне место, где он был.
Жрец открыл рот, но слова так и не вышли.
— Я спрашиваю, — тихо повторил Владимир. — Где.
— В сердцах… людей…
— В сердцах. — Владимир кивнул. — Значит, идол тут не нужен.
Он резко указал на Перуна.
— Валить.
Толпа вздрогнула, словно ударила по ней внезапная волна — тяжёлая, ледяная. Где-то сбоку коротко вскрикнула женщина, и этот крик, разорвавший напряжённую тишину, будто дал команду страху: несколько женщин рухнули на колени, прижав ладони к груди, закрыв глаза, как будто пытаясь спрятаться от того, что вот-вот должно было произойти. Мужики, стоявшие плотной стеной чуть ближе к холму, остолбенели, позабыв даже о дыхании. В лицах застыли недоверие и растерянность, как у детей, внезапно оказавшихся в темноте.
Дружинники, прижав руки к поясам, переглянулись — быстрые, тревожные взгляды сверкнули в полумраке, где дым ложился тяжелым покровом. Кто-то незаметно сжал рукоять топора, кто-то — тонкие пальцы кинжала. На мгновение показалось, что всё вокруг остановилось: ветер стих, время замерло, а вместе с ним и сами люди, будто сделались частью пейзажа, деревянными фигурами среди валяющихся под ногами осколков жертвенных плошек.
И вдруг, словно выдохнув за всех, первым осмелился заговорить молодой воин. Его голос прозвучал неожиданно звонко, чуть дрогнув на первом слове, но тут же набрав твёрдость, словно юноша ступил за черту, где нельзя было больше пятиться назад.
— Княже… ну… может… попозже? Люди… боятся…
— Я тоже, — сказал Владимир. — И что?
— Так… так Перун…
— Перун? — он усмехнулся. — Если Перун такой сильный — пусть ударит.
— Княже… — другой дружинник нервно почесал щёку. — Ну а если… правда…
— Если ударит — я первый паду, — перебил Владимир. — Делай.
Жрец вскрикнул.
— Не смейте! Не смейте трогать Перуна!
Владимир повернулся к нему, лицо будто потемнело.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет… я… я прошу…
— Ты просишь за дерево? — спросил Владимир. — За бревно?
— Это не бревно!
— А что?
Жрец дрожал.
— Символ.
— Символ чего? — Владимир шагнул ближе. — Силы? Справедливости? Защиты?
Жрец кивнул, цепляясь за слова, как за ветки.
— Да. Да!
— Он меня не защитил, — тихо сказал Владимир. — Поэтому — валить.
— Княже…
— Заткнись.
Голос Владимира раздался резко, с силой хлёсткого кнута, расколов гулкую тишину на острые осколки. Его слова, обнажённые, будто раскалённый металл, прокатились по холму и ушли далеко вниз, в самую гущу толпы, где люди невольно вздрогнули, будто под этим голосом земля сама шевельнулась у них под ногами. Воздух задрожал, словно над полем промчалась грозовая туча.
Жрец, стоявший у самого подножия идола, вздрогнул и вдруг попятился, как будто от толчка невидимой силы. Его ряса зацепилась за выступ корней, подол мелькнул в копоти, рука, сжимавшая жезл, сдавленно дрогнула. На мгновение в его лице промелькнуло что-то звериное — суеверный ужас, сквозь который проступила обида и бессилие.
Дружинники, молчаливые, крепкие, переглянулись между собой, и, будто разом преодолев невидимый барьер, неуверенно двинулись вперёд. Их шаги звучали глухо, почти неслышно по залитой золой земле. Кто-то оглянулся на Владимира, словно ища в его лице разрешение, кто-то напротив — смотрел только перед собой, сжав челюсти. Они приближались к идолу с осторожностью людей, переступающих через порог, за которым неизвестность — настороженные, готовые в любую секунду отпрянуть или схватиться за оружие, но сдерживаемые чем-то большим, чем страх.
— Ну… давай за верёвку…
— Тяни с той стороны…
— Не… стой… он тяжёлый…
Перун стоял над ними, громоздкий, неподвижный, но в этот миг казалось, что в его чёрном, испещрённом трещинами лице притаилась невидимая, тяжёлая угроза. Деревянные черты, искалеченные временем, тускло поблёскивали в просветах между тучами, и сама тень идола легла на собравшихся давящей, густой тяжестью, будто сама земля под ногами стала плотнее. В его ослепших глазах что-то угадывалось — то ли остаток былого могущества, то ли затаённая злоба, и не один из мужиков, глядя украдкой вверх, ловил себя на мысли, что Перун может в любую секунду повернуть голову, посмотреть в ответ, встретиться взглядом и спросить, кто же решился его свергнуть.
Мужики переглядывались, молча, осторожно, будто опасаясь лишнего движения, и каждая складка на их лицах стала чуть глубже, каждое дыхание — короче. В их глазах мелькала тревога, та самая, что скребла изнутри, не давая сделать ни шага, ни слова, пока не будет ясно, что идол и впрямь — всего лишь дерево, а не бог в гневе.
Владимир резко рявкнул, с такой злой нетерпеливостью, что звук словно подстегнул воздух, заставив дружинников и мужиков вздрогнуть, будто кто-то кнутом хлестнул не только тишину, но и каждого из них. Его голос прозвучал коротко, с раздражением и требованием, ни капли сомнения — и страх, уже начавший расползаться по толпе, сразу стал плотнее и беспокойнее.
— Чего вы трясётесь?! Дерево! Просто дерево!
— Да мы… — воин сглотнул. — Мы не трясёмся… мы… осторожно…
— Осторожно? — Владимир шагнул вперёд, схватил верёвку сам. — Если вы боитесь — я сделаю один.
— Княже, не надо! — несколько голосов сразу.
— Надо. — Он резко дёрнул верёвку. — Тяните.
Они навалились на верёвки, каждая ладонь вцепилась до боли, пальцы побелели, плечи дрожали от напряжения. Канаты натянулись, словно струны, — каждый мускул, каждый вдох дружинников стал слышен в давящей тишине, пока они тянули, будто вытягивали саму душу из этого чёрного громоздкого исполина. Кто-то стиснул зубы, кто-то дышал часто, срываясь на хрип.
Земля под ногами застонала, вдруг пошла рябью — мелкие камешки запрыгали, трава примялась, будто под нею что-то шевельнулось, рванулось в стороны. Массивный идол, сперва непоколебимый, медленно, со скрипом, начал покачиваться, и этот звук — то ли треск дерева, то ли рычание великана — прошёлся по толпе дрожью.
Толпа ахала, то тут, то там срывались вздохи, будто и вправду кто-то дерзнул бросить вызов старому, мрачному богу. Люди смотрели не отрываясь, то и дело отступая на шаг, словно опасаясь быть втянутыми в ту же самую, неведомую битву. Воздух наполнился беспокойством — плотным, горячим, как перед бурей.
Вдруг из глубины толпы, пронзительно и безудержно, закричала женщина. Крик её прорезал напряжённую тишину, вырвавшись наружу, как плач ребёнка или вопль птицы, — он был одновременно страхом, молитвой и упрёком всему происходящему. Толпа на миг оцепенела, но руки на верёвках не разжались.
— Не рушьте! Грех!
— Грех? — Владимир повернулся. — А то, что он молчал, когда…
Слова вновь застряли в горле — не успев родиться, они распались на части, оставшись только в глазах. Но одного взгляда хватило: женщина вдруг осунулась, быстро прижала ладони к губам, словно сама испугалась своего крика, и спрятала лицо в складках платка. Вокруг неё затрепетали плечи, кто-то бросил сочувственный взгляд, но никто не произнёс ни звука, будто боялись спугнуть нечто невидимое, что уже витало в воздухе.
Дружинники, сжав зубы, бросили на Владимира короткий взгляд и налегли на верёвки ещё сильнее. Дыхание их стало хриплым, разорванным, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то стиснул пальцы так, что на костяшках проступили белёсые пятна. Верёвки заскрипели, тугие, словно готовы были лопнуть, и в этот момент чувствовалось, как напряжение — не только в руках, но и в воздухе, и в самой земле — достигло предела.
