— Бог испытывал…
— Хватит.
Голос был тихим, но от него по толпе прошла дрожь.
— Испытывал? — Владимир криво усмехнулся. — Хорошо. Сейчас я испытаю вас.
Жрецы переглянулись. Один попытался отползти назад.
— Не надо, княже… — задыхаясь, сказал он. — Пощади… мы ж старые… мы присягу давали…
— А вы меня когда-нибудь щадили? — спросил Владимир. — Или кого-нибудь щадили?
— Мы по закону… мы ведь по обряду…
— По обряду? — он резко шагнул вперёд. — Обряд у вас — кого бросить в яму, кого к дубу привязать, кого огнём жечь, да? Вы этим жили.
— Мы служили богам…
— А я теперь им не служу.
Жрец застонал.
— Княже… это грех…
— Грех? — Владимир усмехнулся, но в голосе не было ни капли веселья. — Грех — когда не мстишь.
Один из дружинников, стоявших позади, тихо шепнул другому.
— Князь, по-моему, совсем…
— Тихо, — перебил тот. — Хочешь сам к идолам?
Владимир услышал. Повернулся.
— Что ты сказал?
Оба дружинника вытянулись, будто их ударило током.
— Ничего, княже…
— А вот я скажу, — Владимир поднял руку. — Слушайте все.
Люди замерли.
— Эти жрецы, — он ткнул пальцем в троих стариков, — всю жизнь кормились страхом. Вашим. Моим. Каждый год брали кровь, требовали, угрожали вам же вашими богами. Так?
Среди толпы раздалось нерешительное.
— Так…
— Было…
— Но они по обряду…
Владимир перебил.
— Обряд кончился.
Жрецы заголосили сразу несколько голосов.
— Княже, прошу!
— Не надо!
— Бог покарает!
— Бог? — Владимир усмехнулся. — Я жду.
С этими словами он подошёл к старшему жрецу, схватил того за ворот и резко дёрнул вверх. Жрец вскрикнул.
— Поща—!
— Где твой Перун теперь? — прошипел Владимир ему в лицо. — Позови. Пусть ударит.
— Княже…
— Громом пусть ударит! Давай!
Жрец затрясся вдруг так сильно, что казалось — по телу его прошла лихорадка, будто в один миг все жилы стянул ледяной мороз. Плечи заходили ходуном, пальцы не слушались, губы то размыкались, то вновь смыкались в беззвучной мольбе. Он хотел что-то сказать, но только шептал, упрямо глотая слёзы и страх, цепляясь взглядом за Владимира, словно в последней надежде вымолить пощаду.
Владимир смотрел на него мрачно, взгляд его был тяжёл и холоден, будто под этим взглядом не жрец, а просто тень прошлых лет, ненужная, слабая, жалкая. Стиснув губы, он на миг задержал руку, затем отдёрнул её резко, решительно, будто окончательно отпуская не только человека, но и всё то, что за ним стояло — всю старую веру, её страхи и жертвы.
Жрец рухнул на землю беззвучно, как тряпичная кукла, которой вдруг обрезали нити. Его ряса намокла в пыли, руки слабо скребли по гравию, голова бессильно склонилась набок, а в воздухе всё ещё витал шепот — глухой, отчаянный, растворяющийся среди дыма и горечи. Толпа молчала, словно отдаляясь от происходящего, но в этом молчании затаился ужас — и перед новой властью, и перед тем, как легко человек может стать ничем.
— Трусы, — сказал князь тихо. — Всю жизнь стояли за деревом. А без дерева — кто вы?
Один из жрецов всхлипнул.
— Мы… мы служители…
— Служители? — Владимир рассмеялся так жёстко, что несколько детей в толпе расплакались. — С чего это? Перун пал. Следом — вы.
— Нет! — жрец попытался вскочить. — Нет, княже, нельзя! Это же… это ж вся вера…
— Моя вера умерла, — сказал Владимир. — А ваша — умирает сейчас.
Он обернулся к дружине.
— Связать.
— Княже… это обязательно? — спросил один.
— Если хочешь — можешь встать с ними, — ответил Владимир.
Тот сразу опустил голову.
— Не хочу.
Дружинники подошли, начали вязать жрецов. Те кричали, вырывались, бились ногами, но старые тела не могли сопротивляться по-настоящему.
— Куда их? — спросил один из воинов.
— К идолу, — сказал Владимир. — Привязать к остаткам. Пусть сидят там, где правили.
— А потом?
— Потом я решу.
Жрец вскрикнул.
— Княже! Не надо! Мы ж… мы ж отдавали жизнь…
— Вы брали жизни, — перебил Владимир. — Моей теперь мало?
Он повернулся, медленно оглядел капище — дым, обломки, пепел, кровь от тех, кто упал в давке.
— Смотрите, — сказал он громко. — Все смотрите.
Толпа боялась поднять глаза.
— Вот так я крестил Русь, — произнёс он. — Не молитвой. Не верой. Страхом.
Наступила тишина.
— Крестил, — повторил Владимир ровнее. — Чтоб не молиться богам. А чтоб они молились мне.
Дружинник тихо спросил у соседа.
— Он сейчас… серьёзно?
— А ты попробуй спроси громче, — ответил тот.
Владимир шагнул к обломку идола и положил ладонь на тёмный обугленный древесный ствол.
— Вы хотели богов? — сказал он тихо. — Вот ваш бог. Поваленный. Мёртвый. Никому не нужный.
Он поднял взгляд на толпу.
— Запомните. Теперь бог — тот, кто сильнее.
И никто — ни жрецы, ни дружина, ни простой люд — не нашёл смелости сказать хоть слово против.
Глава 102. Крещение в Почайне: Вода и Тень
Гул Почайны не стихал — он катился вдоль берега, обволакивал всё вокруг вязким, давящим шумом, будто сама река превратилась в гигантского зверя, лениво скребущегося под землёй. Волны хлестали серыми бликами, подрагивали, как если бы вздрагивали от тысяч шагов, спотыкаясь о острые камни и ускользающие коряги. В мутной воде стояли люди — тысячи, тесной, дрожащей толпой, по пояс, кто-то по грудь, сгорбившись от холода и стыда. Одни дрожали, уронив плечи и закрыв глаза, у других по щекам катились слёзы — не то от страха, не то от прощания с чем-то родным. Кто-то стиснул губы до белизны, отчаянно вцепившись в самого себя, будто стараясь не закричать, не показать слабость, не дать себе упасть.
Над водой стоял густой, липкий пар — дыхание множества людей сливалось с резким, сладковатым запахом ладана, с горьким смрадом тревоги и ожидания. В этом влажном мареве лица становились неузнаваемыми, всё смешивалось: отчаяние, молитва, страх, глухое сопротивление, сдавленные крики.
На берегу в две шеренги стояли дружинники — тяжёлые, в кольчугах, с мечами и копьями в руках. Они не поднимали оружие, но держали его так, чтобы каждый мог видеть острые, холодные лезвия, — напоминание, что в этом молчаливом обряде нет места для колебаний. Несколько дружинников кричали резкими, хриплыми голосами, командовали, подгоняли отставших, а самые медлительные получали удар плетью по плечам или спине — короткий, острый, унизительный. В этом крике, в ударах и взглядах читалось всё: нетерпение, злость, — и усталость от того, что даже река не может смыть за один день ни веру, ни страх.
— Быстрее, сказал князь! — гаркнул дружинник, голос его резал воздух, прорывался сквозь гул реки. — Заходи, старый, заходи, чего ты встал?! — и в этих словах было столько злости, что идущий впереди мужчина невольно отшатнулся, заколебался на месте, будто вдруг ноги стали ватными, а в груди забился бешеный, детский страх.
— Я… я боюсь… — прошептал он, едва слышно, но в этот момент даже его дрожащий голос прозвучал громче всех вокруг. Мужчина был в вылинявшей серой рубахе, тонкой, промокшей насквозь, прижимал руки к груди, пытаясь спрятаться за ними от воды, от толпы, от всего, что надвигалось, словно волна.
— Все боятся! — перебил его дружинник, хлёстко, будто плетью. — Двигайся! — и в голосе не осталось ни сочувствия, ни терпения, только приказ и холодная усталость.
Впереди, чуть поодаль, в самой гуще толпы, стояли священники. Их ризы золотились тусклым светом, мокли в воде, цеплялись за ноги, а лица горели румянцем, будто они лихорадочно боролись не только с речным холодом, но и с чем-то внутренним. По колено в мутной Почайне, подняв кресты высоко над головами, священники перекрикивали шум воды и крики дружинников, надрывали голоса, каждое слово отдавалось эхом между туманными берегами:
— Во имя Отца… во имя Сына… — их слова взлетали в воздух, смешиваясь с паром, с шумом воды, с неуверенным гулом людских голосов.
