«Тут ты ушла, — мелькнуло у него в голове, едва уловимо, будто заныло что-то в груди. — Прямо здесь. Вот вода ударила… вот свет вспыхнул…».
Кто-то из священников решился подойти ближе к князю, ступая неуверенно, будто опасался споткнуться не о песок, а о самую власть, которую держал перед ним этот человек:
— Владыка… пора бы и тебе… — голос его дрогнул, скользнул, словно тонкая льдинка на весенней воде.
— Я крещён, — глухо отозвался Владимир, не поворачивая головы, слова его были тяжёлыми, будто камни, срывающиеся с обрыва. — Или ты хочешь ещё раз?
Священник шагнул назад, сразу, почти споткнулся о собственную рясу:
— Н-нет, княже… я просто…
— Делай своё дело, — перебил Владимир, не поднимая взгляда.
— Да, княже… — совсем тихо выдохнул тот, почти шёпотом, и поспешно отошёл к остальным, сжимая крест в дрожащей руке.
В толпе, среди стоящих по грудь в воде, вдруг пронзительно закричал ребёнок — тонким, жалобным голосом, от которого в груди у многих что-то сжалось:
— Папа, холодно! Папа! — плач, звонкий, отчаянный, будто сама река выстудила ему грудь.
— Тихо, сынок, тихо… — мужчина склонился к малышу, обнял его мокрыми руками, поглаживал по плечу, как будто мог согреть одним этим движением.
— Папа, я не хочу в воду! — голос стал ещё выше, дрожал на грани рыданий.
— Придётся… так надо… — выдохнул мужчина, не глядя на толпу, будто говорил это больше себе, чем сыну.
— Почему надо?! — с усилием выкрикнул ребёнок, и в этом простом вопросе было всё — и детская упрямость, и тот страх, который невозможно объяснить словами.
Мужчина запнулся, оглянулся на князя, будто искал у того оправдание, поддержку, может быть — чудо, которое могло бы спасти его сына от этой ледяной воды. Глаза встретились — и Владимир, уловив этот взгляд, резко, с той самой холодной твёрдостью, что не оставляла ни малейшей надежды, бросил:
— Потому что так я сказал.
Мужчина сжал сына за плечи крепче, опустил голову, глухо проговорил:
— Слышал, да? Пошли…
И оба шагнули вперёд, в мутную, ледяную воду, затерялись среди сотен других — и в этом движении, как в тяжёлом выдохе, не было уже ни вопросов, ни сомнений, только покорность чужой воле и старая, упрямая боль.
Мальчик вдруг зарыдал — громко, надсадно, в голосе был ледяной ужас, такой чистый, что сердце сжималось у всех, кто слышал этот крик. Слёзы катились по щекам, смешивались с каплями речной воды, он уцепился за руку отца, пытаясь удержаться на месте, не уйти в глубину, где чужие руки и лица, где только холод и гул Почайны.
Один из священников, озираясь по сторонам, торопливо перекликался с другими, голоса их сливались в суетливую какофонию:
— Быстрее! Давайте быстрее! Люди мёрзнут! — он едва не терял дыхание от волнения, гнал службу, будто пытался успеть за этой рекой людей и времени.
— Не насчёт скорости, — ответил второй священник, сдержанно, чуть раздражённо, — а насчёт послушания…
— Главное — крестить всех! — вмешался третий, уже не молясь, а почти ругаясь, бросая быстрые взгляды на толпу.
— Главное — чтоб никто не бежал! Дружина! Держите там, слева! — голос его взлетел, оклик был резким, и дружинники сразу сомкнули ряды, приготовились ловить беглецов.
Всё смешалось снова — плеск воды, сдавленный кашель, чьи-то крики и всхлипы, тяжелое дыхание, и всё это глушил глухой, неумолимый шум реки. Люди тянулись друг за другом, кто-то кидал быстрый взгляд на небо, кто-то закрывал глаза, кто-то стискивал губы, чтобы не закричать.
Владимир стоял всё так же — словно прирос к этому песчаному выступу, ни единым мускулом не дрогнув, только губы его на миг подёрнулись, будто собирались что-то сказать, но тут же замерли.
Один из дружинников, всё-таки набравшись смелости, подошёл чуть ближе, наклонился вперёд, будто боялся потревожить чью-то тяжёлую думу:
— Княже… а чего ты… всё в одну точку глядишь?
Владимир не ответил. Он смотрел туда, где исчезла Кира, и в глазах его стояла пустота — не глухая ярость, не злость, а просто чёрная, невидимая тишина, за которой не было уже ни вопроса, ни ответа.
— Та… — дружинник сглотнул, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, — это же просто вода, княже…
— Не твоя, — тихо произнёс Владимир, не отрывая взгляда от той самой точки. — И не просто.
— Ну… — дружинник хотел что-то сказать, оправдаться или утешить, но слов не хватило — они рассыпались в холодном воздухе, потерялись в гуле реки.
— Уходи, — бросил Владимир, не повышая голоса, не меняя ни осанки, ни выражения лица.
Дружинник поспешно склонил голову, будто прижимался к земле, чтобы не встретиться взглядом, и быстро отошёл прочь, растворился среди прочих, стараясь быть незаметным.
Крики в толпе не стихали, а, казалось, становились только громче, надсаднее:
— Я не умею плавать! — кто-то звал, срываясь на плач, хватаясь за чужие плечи.
— Не надо туда ребёнка! — женский голос, в котором слышалась мольба и страх.
— Батюшка, не окунай так сильно! — дрожащий выкрик, полный отчаяния и боли, затерялся в шуме воды и ответных командах.
Всё сливалось в один длинный стон, в котором слышались и испуг, и сопротивление, и усталость, и то неизбывное чувство, когда чужая воля становится неотличима от судьбы.
Священник в тяжёлой золотой парче рассердился, шагнул ближе к воде, глаза его горели не то жаром веры, не то досадой:
— Тише! Это благодать! — крикнул он, оглянувшись на взволнованных, размахивая крестом так, будто им можно было усмирить не только толпу, но и саму реку.
— Да какая благодать?! Я ж тону! — закричал кто-то, голос дрожал на грани истерики, рот захлёбывался водой, руки хватались за воздух.
— Во имя Отца… — торопливо начал священник, перехватывая чужую панику собственной службой.
— Я тону, говорю! — опять тот же голос, полный ужаса, глухой, сорванный.
— Молчи! — отрезал священник, и его голос был как плеть — без жалости, без снисхождения.
Владимир на мгновение закрыл глаза. Всё исчезло, растворилось — только короткая, резкая вспышка света перед глазами. В этой вспышке — Кира: она идёт к воде, шаги её лёгкие, но решительные, и голос — совсем близко, живой, упрямый, — Я свободный человек. Потом — холодная, тёмная вода смыкается над ней. И всё. Тишина. Вечная пауза.
Он открыл глаза. Перед ним была только пустота, вязкая и липкая, как речная тина. Толпа и река снова наложились друг на друга — никакой разницы, одни и те же тени.
Священник вновь подошёл, осторожно, словно уже ждал ответа, который ему не понравится:
— Государь… народ ждёт твоего слова… — голос его дрожал, где-то в нём звучала мольба, не к богу, а к человеку, что мог бы хоть как-то облегчить этот день.
— Пусть крестятся, — коротко бросил Владимир, взгляд его был упрям и тяжёл.
— Но… ты ведь должен… ободрить их… — почти прошептал священник, надеясь хоть на крупицу милости.
— Ободрить? — Владимир резко повернулся, глаза блеснули остро и опасно. — Ободрить людей, которых загнали в воду силой?
Священник замер, словно врос в песок. Он не нашёл ни оправдания, ни ответа — слова застыли у него на губах, а из толпы снова послышался плач и глухие крики, и казалось, что даже река замедлила свой бег, чтобы выслушать эту тяжёлую, опустошённую тишину.
— Эм… ну… — попытался возразить священник, но слова потонули в шуме, сникли, не успев окрепнуть.
— Скажешь им ты, — Владимир не обернулся, только голос его стал ещё тише, резче. — Мне нечего сказать.
— Но княже… — слабая попытка, почти жалоба.
— Сказал, — коротко бросил Владимир, как захлопнул тяжёлую дверь.
Священник отступил, шагнул вбок, бледный, будто вся кровь ушла из лица, как недопечённое тесто: осталась только серая тревога и усталость в глазах.
Толпа продолжала колыхаться, плескаться, тянуться друг за другом в воду. Всё смешалось — мокрые тела, мокрые рубахи, ледяная дрожь, всхлипы, короткие крики, которые тут же тонули в общем гуле страха и растерянности. На лицах — слёзы и пот, руки сжимались в кулаки, губы тряслись, у кого-то из глаз бежали мутные дорожки воды.
