А Владимир стоял на своём песчаном выступе, не сходя, не двигаясь, с лицом, которое стало ещё жёстче, ещё более неразличимым. Он смотрел, смотрел долго, неотрывно, как будто вся эта сцена происходила не с ним, а где-то очень далеко — за мутной, колышущейся завесой реки. Глаза его неотступно искали в воде ту самую точку, тот самый миг, где исчезла Кира. Только туда — больше никуда.
В этот момент очередного человека окунули, и его хриплый, рваный голос вдруг прорезал всю шумную какофонию:
— Там глубоко… глубоко…
Владимир сжал губы, и только себе — едва слышно, на выдохе, — прошептал:
— Я знаю.
Никто не услышал этого слова, только вода дрогнула, только свет, отражённый в реке, вздрогнул вместе с ним.
Священники высоко подняли кресты — они были мокры, багровы от напряжения, их ризы плотно облепляли плечи. Голоса зазвучали громко, твердили, как приговор, как проклятие:
— Отныне Русь — христианская!
Толпа застонала, кто-то закричал — от холода, от страха, от боли, кто-то потому что так велели, а кто-то — просто чтобы не молчать в этой ледяной пустоте. Крики, стоны, брызги воды и удары о берег смешались в неразборчивый шум, который ничего не значил и не оставлял после себя следа.
А князь — один среди всех — стоял, не шелохнувшись, не обронив ни слова. Смотрел в воду — туда, где прошлое растворилось без следа, где за густой, тяжёлой тенью не было уже ни прощения, ни спасения. И видел только эту тень, медленно и безвозвратно уходящую ко дну.
Глава 103. Правда
Владимир не заметил, когда это случилось — сон не накрыл его привычной усталостью, не потянул за веки, не развалил тело по частям. Всё произошло внезапно, будто кто-то выдернул из-под него пол — только что он стоял, крепко вцепившись пальцами в холодный, гранёный подоконник, ощущая костяшки, обожжённые ветром, а потом… наступила тишина. Не звенящая, не ночная, а глубокая, чернильная, густая, в которой звуки растворялись, как кровь в чёрной воде.
Ничего не двигалось, ничего не напоминало о мире вокруг — только эта тишина, плотная, давящая, без времени и края. Где-то внутри, едва уловимо, шевелилась мысль: что-то должно произойти. И в этой тягучей, вязкой пустоте вдруг — шаги. Мягкие, мерные, как капли дождя по сырому полу, или, может быть, как стук сердца, если приложить ухо к груди чужого человека.
Он не почувствовал страха — ни ледяного холода в животе, ни колючей дрожи в пальцах, даже дыхание не сбилось. Вместо этого — тяжёлое, медленное ожидание, как если бы кто-то очень долгие годы стоял на пороге и всё не решался войти. Время расползлось, стало вязким, и каждый новый звук был похож на отзвуки сна, который никогда не кончится.
— Владимир, — сказала она, будто издалека.
Он резко обернулся — движение вышло неосознанным, рефлекторным, как будто чей-то взгляд кольнул в затылок или за спиной прошёл ветер. Всё вокруг было таким же вязким, серым, неощутимым, но в этом вязком сумраке вдруг стала вырисовываться фигура.
Кира стояла в двух шагах от него, совсем рядом, настолько близко, что слышно было, как она дышит — тихо, спокойно, будто во сне. На ней та самая серая, чуть просторная рубаха, в которой она когда-то исчезла под водой — мягкая ткань облепляла плечи, прилипала к рукам. Волосы — чуть влажные, тёмные, собранные за ушами, с тонкими, тяжёлыми прядями, будто она только что выбралась из воды и ещё не успела обсохнуть. Капля медленно скатилась по щеке, исчезла в складках ткани.
Лицо — спокойное, почти безмятежное, даже слишком; в нём не было страха, ни удивления, ни укоризны, только ровная, глубокая тишина. Глаза её — тёплые, ясные, живые, не потускневшие от холодной воды или времени. Кожа светилась мягким, едва уловимым светом, на щеках играл румянец, как бывает после долгой прогулки на ветру. Вся она была такой — живой, осязаемой, словно только что поднялась из реки, принесла с собой дыхание весны, мокрый запах травы и сырой земли.
Владимир видел её, и не верил глазам — но сердце, с болью и надеждой, всё равно рванулось к ней.
— Нет… — выдохнул он, еле слышно. — Ты…
— Не перебивай, — сказала она спокойно, почти устало. — Я ненадолго.
Владимир сделал шаг к ней, не веря до конца своим глазам, будто в каждом движении чувствовалась слабая надежда — что это не сон, не морок, не обман. Он выдохнул судорожно, слова срывались, путались:
— Я… я заберу тебя… верну… скажи, где ты… скажи, и я…
Кира спокойно, чуть грустно, подняла ладонь — жест получился неторопливым, мягким, в нём не было упрёка, только тихая печаль:
— Остановись, — сказала она, голос её был спокоен, ровен, как прозрачная вода. — Тебя рядом нет. Это сон.
Он остановился сразу, как будто врос в землю, взгляд его стал беспомощным, полным бессильного отчаяния.
— Нет, — выдохнул он почти беззвучно, — нет, это не сон. Ты… ты тёплая…
Владимир медленно, будто боясь разрушить этот хрупкий миг, протянул руку. Она не отступила, не двинулась, только смотрела ему в глаза — и в этом взгляде было всё, и надежда, и прощание. Он коснулся её плеча, почувствовал под пальцами тепло — живое, настоящее, такое, как раньше, как когда-то, до всех потерь, до этой бесконечной воды и холода.
Пальцы не провалились в пустоту — напротив, наткнулись на упругую, податливую кожу, на биение живого тела под тонкой, сырой тканью. От этого прикосновения его пронзило — в груди словно вспыхнул огонь, вдох оборвался коротко, с хрипом, будто по рёбрам ударили с размаху, вырвали воздух.
Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, не смея отвести руки — боялся, что если отпустит, всё исчезнет, растает, как туман над рекой.
— Видишь? — голос Владимира дрогнул, стал сиплым, как после долгого крика. — Ты здесь. Значит… значит, я могу…
— Нет, — Кира повторила тихо, и в её голосе звучала не укоризна, а мягкая, глубокая жалость. — Не можешь.
Он сжал её плечо крепче, пальцы его дрожали, будто он пытался удержать не только тело, но саму жизнь, не дать ей уйти снова.
— Но ты живая! — воскликнул он, глядя ей в лицо, не отпуская. — Ты стоишь! Ты…
— Это сон, Владимир, — спокойно перебила она, смотря ему в глаза так пристально, что дыхание на миг остановилось. — Сон — единственное место, где мы можем говорить.
Он замотал головой, коротко, отчаянно, будто пытался вытолкнуть эту мысль прочь.
— Нет. Нет, я… я же вижу тебя. Я… я прошёл всю эту… всё это… чтобы…
— Чтобы что? — спросила Кира, не повышая голоса, но в её словах было что-то обжигающе ясное. — Вернуть меня? Время нельзя вернуть. Меня нельзя.
Он отвёл взгляд — всего на миг, но этого хватило: горло сжалось, будто туда вбили холодный гвоздь. В груди разлилась пустота, и ни одно слово не находилось, только судорожный, беспомощный вдох.
— Кира… скажи… скажи мне… почему… почему ты ушла? Почему вообще… — голос Владимира сломался, дрогнул на середине фразы, будто он хотел вытащить наружу что-то тяжёлое, тёмное, застарелое.
Она вздохнула негромко, не отводя взгляда — словно набирала в грудь терпения, чтобы разом выдохнуть всё, что годами было между ними невысказанным.
— Ты хочешь правду? Всю? — спросила Кира тихо, и в голосе её не было ни вызова, ни страха, только усталость, будто она стояла на пороге между двумя мирами и уже давно привыкла к чужим вопросам.
— Всю, — хрипло выдохнул он. — Всё, что есть.
— Я не из твоего времени, — сказала она, спокойно, будто рассказывала простую, очевидную вещь. Ни тени пафоса, ни тайны — просто факт. — Я из будущего. Из другого мира. Другой страны. Другого века.
Владимир моргнул — раз, другой. Лицо его стало растерянным, в глазах мелькнуло неверие, как будто он пытался нащупать смысл её слов, сжать их в ладони, понять, но они ускользали.
— Ты… чего? — он едва не засмеялся — настолько невероятным показалось это признание, но смеха не вышло, только хрип.
— Я не родилась здесь. И не должна была здесь жить, — ответила она просто. — Я попала сюда случайно. Пошла в лес по грибы. Ступила не туда. И… всё.
