Владимир замер, наклонившись вперёд, словно его толчок так и не закончился. Грудь вздымалась тяжело, рвано, дыхание сбивалось, хрипло вырывалось наружу, будто он только что вынырнул из глубины, где не хватало воздуха. Казалось, лёгкие полны воды — холодной, вязкой, такой же, как тогда, у реки. Каждый вдох давался с усилием, будто тело не понимало, зачем дышать дальше.
Он выпрямился медленно, не сразу. Стоял один — среди этой безымянной, глухой пустоты, где не было ни стен, ни неба, ни времени. Только он и тяжесть внутри, которая не имела формы, но давила сильнее любого камня.
В голове было странно ясно. Не мысль — понимание, пришедшее сразу, без слов, без борьбы, без надежды. То самое, от которого нельзя отвернуться.
Просыпаться будет хуже, чем спать.
Потому что во сне она была. Говорила. Смотрела. Потому что во сне он ещё мог тянуться к ней, слышать её голос, пусть даже слышать правду, которая резала. А наяву — останется только тишина. Каменные стены. День за днём. Власть, кровь, решения, которые уже нельзя будет свалить на сон.
Он стоял и дышал, и с каждым вдохом пустота внутри становилась всё явственнее.
И он знал: когда он проснётся — если проснётся — мир будет на месте. Люди будут ждать приказов. Реки — течь. Кресты — стоять.
А Кира — нет.
И с этим уже ничего нельзя было сделать.
Глава 104. Огнём и Мечом: Новгородская кровь
Волхов растёкся серым, тягучим полотном, едва различимым в утренней дымке; у самых берегов ещё цеплялись редкие, прозрачные льдинки, словно упрямые осколки забытой зимы. По всей пристани, где гнилые доски скрипели под ногами, тесно прижимались друг к другу сани и тяжёлые телеги, обросшие ледяной коркой и покрытые разводами соли. Они стояли неразличимой стеной, будто нагромождение щитов после битвы, скрывая за собой беспокойную толпу.
Между этими громоздкими повозками сбились люди — одетые кто во что, с простоватыми, усталыми лицами, обветренными, напряжёнными. Каждый держал в руках что смог добыть: у одного в белых костяшках пальцев дрожал обрубок копья, у другого — тяжёлая, заскорузлая дубина, третий вцепился в длинный нож с треснутой рукоятью. Дыхание их сливалось в единый, частый ритм, как у стада перед внезапной бурей, и каждый выдох взметал в морозном воздухе густой пар. Этот пар, клубясь, мешался с сизым дымом, что лениво поднимался от растрескавшихся костров, и с едким, тяжёлым запахом рыбы, въевшимся во всё вокруг, вплоть до шерсти на воротниках и ледяных плащах.
— Идут, — сказал кто-то с края, вытягиваясь на цыпочки. — Ладьи княжьи.
— Вижу, — отозвался другой. — Чего сделать-то хотят? Нашу Волхову мать крестить решили?
— Пусть сунутся, — буркнул третий, сжимая обухом топор. — У нас тут не Киев.
Люди гудели, переговаривались и ругались вполголоса. В толпе мелькали лица: рыжебородый кузнец, сухой старик-волхв с седой бородой, подростки с раскрасневшимися от мороза носами. Кто-то держал на руках ребёнка; женщина, прикрыв голову платком, нервно обкусывала губу.
— Тебя кто звал, баба? — резко бросил ей сосед. — Домой иди.
— Дом… дом и сожгут, — тихо ответила она и не ушла.
На реке показалась первая ладья: высокий нос, щитами обложенный борт, над носом — знамя с крестом. За ней — вторая, третья. Весла поднимались и опускались ровно, без спешки.
— Смотри, птицы какие, — скривился кто-то. — Всё им мало… Киев им, Корсунь им, теперь и мы им кость в горле.
— Тише будьте, — прошептал старик-волхв. — Сейчас не языком махать надо.
На первой ладье стоял Добрыня — тяжёлый, широкоплечий, в толстой шубе нараспашку, под которой виднелась кольчуга. Ветер трепал ему бороду и полы плаща, но он стоял ровно, словно вкопанный. Рядом — Путята, пониже ростом, сухой, как натянутый лук, глаза узкие и злые.
— Видишь? — Путята прищурился на толпу. — Вон сколько их. Все, небось, с богами своими пришли прощаться.
— Не прощаться, — отозвался Добрыня. — Драться.
— Ну, значит, правильно приехали, — Путята усмехнулся коротко. — Князь велел — сделаем.
Добрыня ничего не ответил. Смотрел на пристань, на лица. «Новгород… здесь она смеялась тогда. Здесь парень её по снегу таскал. Здесь всё было живое».
— Вон, камни уже в руках, — продолжал Путята. — Едва ступим — полетит.
— Пусть летит, — глухо сказал Добрыня. — Не в первый раз.
Ладья ткнулась бортом в настил пристани. Море голосов ударило в уши разом.
— Назад!
— Не пустим!
— Вон из Новгорода!
— Богов наших не тронете, псы киевские!
Кто-то уже поднял камень, кто-то сплюнул на землю и растёр сапогом.
— Не лезь вперёд, — шепнул кто-то подростку, схватив за рукав. — Убьют.
— А пусть, — процедил тот. — Не буду я в их лужу лезть.
Добрыня, не обращая внимания на крики, шагнул на пристань. Доски под ногами глухо скрипнули. За ним сразу двинулись несколько дружинников со щитами. Путята сошёл чуть сзади, по диагонали, встал так, чтобы видеть и толпу, и ладью.
— Люди новгородские, — громко сказал Добрыня, не повышая голос до крика, но тянул, чтобы слышали. — Князь ваш, Владимир, велел…
— Не наш он нам! — тут же выкрикнули из толпы. — Убирайся со своим богом!
— …велел крестить вас в веру новую, — Добрыня будто не услышал. — Не для беды. Для чести.
Кто-то засвистел. Послышались смешки.
— Для чести? — крикнул рыжий кузнец, шагнув вперёд. — Ты посмотри-ка! У Корсуни как честь была, слышали? Город огнём взяли, баб во грех, всех под меч. Это такая честь?
— В Корсуни война была, — жёстко сказал Путята. — А здесь княжья воля. Не путаем.
Старик-волхв вышел вперёд. Шаткая, но упрямая походка.
— Воля, говоришь… — голос у него был охрипший, но крепкий. — Ты мне скажи, Добрыня, дядя княжий… сколько раз ты тут Перуну жертвы резал? Сколько раз по снегу с княжичем бегал к капищу? А теперь пришёл нас в воду головой тыкать?
В толпе зашептались, кто-то одобрительно гукнул.
Добрыня медленно вдохнул.
— Много раз, — честно сказал он. — И бегал. И резал. И верил.
— И что? — старик прищурился. — Бог твой не дал? Перун, значит, плох, а вы с плесенью своей золотой — хорошие?
— Бог, что был, — жёстко ответил Добрыня, — забрал у князя то, что любил. Взял и выкинул из мира. Ничего не оставил. Так что или он слаб, или его нет. А новый… новый даёт князю власть над царями и городами.
— Значит, всё из-за него, — крикнул подросток. — Из-за князя! Баба твоя умерла, вот ты и бесишься!
Толпа загудела сильнее, глухо и неровно, словно под ногами у неё прошёл скрытый под землёй толчок. Этот гул не складывался в слова — он жил сам по себе, разрастался, перебивался отдельными возгласами, хриплыми выкриками, тяжёлым дыханием. Имя Киры так и не было произнесено вслух, но оно будто повисло в сыром воздухе, стало ощутимым, почти зримым: каждый знал, о ком шла речь, и каждый услышал это по-своему — кто с тревогой, кто с глухой злобой, кто с осторожным ожиданием.
Лица в толпе дрогнули, кто-то отвёл глаза, кто-то, напротив, упрямо поднял подбородок, сжимая оружие крепче, чем нужно. Гул накатывал волнами, давил на виски, и в этом шуме уже слышалось не просто беспокойство, а готовность — неловкая, ещё не осознанная, но опасная.
Путята резко шагнул вперёд, так, что под его сапогом хрустнула промёрзшая щепа, и несколько человек невольно подались назад. Его движение было внезапным, почти резким, словно он отрезал собой колебание, вышел из общей массы не телом даже, а волей, напряжённой и собранной, как натянутая тетива
— Молчать, щенок! — рявкнул он. — Ещё раз рот откроешь — первым в реку полетишь, камнем вниз!
— Попробуй, — тихо сказал подросток, но его тут же кто-то дёрнул назад и прижал к себе.
— Не лезь, дурень, — шепнул ему на ухо бородатый мужик. — Погубишь мать.
— Так чего вы… — он вырывался. — Чего стоите? Нас, как скотину, в воду гнать будут, а мы…
— Тихо, — повторил мужик, и голос у него дрогнул.
