Добрыня опять поднял руку.
— Я пришёл не спорить, — сказал он. — Я пришёл делать, что велено.
— А мы нет, — отозвался кузнец. — Мы не пойдём в твою воду.
— Пойдёте, — вмешался Путята. — Или сгорите. Тут выбор простой.
— Сгорим, так сгорим! — кто-то заорал. — Лишь бы не с тобой в одном раю валяться!
Из толпы полетел первый камень. Ударил по щиту дружинника, глухо цокнул и отлетел в сторону. Тут же второй, третий. Один разбил губу молодому воину: кровь потекла по подбородку.
— Назад! — крикнул кто-то из дружины. — Щиты!
Щиты вспыхнули в движении, взлетели сразу, с глухим лязгом, и, словно послушные чугунные створки, сомкнулись в одну плотную стену. Вязкий утренний свет, пробивавшийся сквозь низкое облако пара, отразился на их рёбрах тусклым серебром. По краю щитов медленно потёк иней, а в узких щелях между ними на мгновение замелькали тревожные глаза, пересохшие губы, резкие жесты. За этой стеной дышалось чаще, теснее, — толпа сжалась, напряглась всем своим нутром, будто в ожидании удара.
Путята на миг застыл, затем с раздражением, почти с вызовом, резко повернулся к Добрыне. В этом движении была какая-то резкая отчётливость: будто ему надоело тратить слова, будто сам воздух вокруг слишком тяжёл, чтобы носить в себе лишние разговоры. Его плечи чуть дрогнули, и широкая ладонь сжалась у пояса.
— Видишь? — коротко бросил он. — Вот тебе и «Новгород помнит». Помнит, как за своих стоит.
— Помнит, — глухо сказал Добрыня.
— Тогда будем крестить, как в Корсуни, — Путята усмехнулся безрадостно. — Огнём и мечом.
— Князь не велел рубить всех, — сказал Добрыня, но голос его был без особой уверенности.
— Князь велел, чтобы крестились, — отрезал Путята. — А как — это уже наш грех.
Он обернулся к своим.
— Сотня со мной! — крикнул он. — Вверх по улице, к посадскому двору. Сжечь крыши над головами, чтобы дым в глаза пошёл! Остальные со щитами, чтобы никто на пристань не прорвался!
— Путята! — крикнул кто-то из толпы. — Дом мой не тронь!
— В реку пойдёшь — не трону, — бросил Путята. — Стоять будешь — сгорит.
— Ты…
— Хватит, — сухо отрезал он. — Договаривались с вами год, два. Песни слушали, кости бросали, волхвов ваших терпели. Кончилось.
— Это же… — мужик, тот с ребёнком на руках, шагнул вперёд, дрожа. — У меня трое… Куда мне…
— В воду, — почти спокойно сказал Путята. — Пока живой.
Он махнул рукой — и часть дружины с факелами рванула вверх по скользкой улице, с криками и лязгом железа.
— Добрыня! — старик-волхв опять поднял голос. — Тебе не стыдно? Ты у наших богов кормился, у наших огней грелся! Ты здесь парнем был!
— Был, — согласился Добрыня. — Но тогда у нас был один князь. Теперь другой.
— Князь не бог, — прошипел старик. — Боги земля, лес, вода. Ты на кого руку поднял?
— На тех, кто забрал у него всё, — тихо сказал Добрыня.
— Не боги забрали, — старик мотнул головой. — Он сам.
Добрыня несколько секунд молчал. Вдалеке уже поднимался первый столб дыма. Слышались крики — высокий женский визг, детский плач, хриплая ругань мужиков.
— Люди! — заорал Путята уже оттуда, сверху. — В реку живыми, в домах дымом!
— Пошли вы… — кто-то из толпы бросился было в сторону улицы, но его тут же отбросили щитами.
— Назад! — рявкнул дружинник. — Назад сказал!
— Они жгут! — завизжал мальчишка, вырываясь. — Дом наш!
— Сами виноваты, — отрезал Путята, даже не глядя вниз. — Надо было раньше в воду лезть.
Огонь быстро взял сухие кровли. Пламя лизнуло бревенчатые стены и взметнулось. Над городом повис тонкий чёрный дым.
— Добрыня, — мужчина с разбитыми губами, в простой короткой шубе, подошёл ближе. — У меня мать старая, она и до берега не дойдёт. Что мне делать?
Добрыня посмотрел на него с такой усталостью, что в голосе не осталось ни злобы, ни жалости — только пустота.
— Бери на руки и тащи, — сказал он. — Или оставайся с ней.
— Ты понимаешь, что делаешь? — мужик трясся от ярости. — Ты же своих же жжёшь, а не греков!
— Понимаю, — ответил Добрыня. — И от этого не легче.
Внизу, у самой воды, несколько женщин уже судорожно стаскивали с себя одежду до рубах, загоняли детей по колено в ледяную воду.
— Быстро! — кричала одна, рыдая. — Быстро, пока дом живой ещё!
— Не хочу! — выл мальчишка. — Холодно, холодно!
— Лучше холодно, чем мёртвый! — она толкнула его вперёд. — Иди!
Священник в облачении, сбоку от Добрыни, поднял крест.
— Входите, рабы Божии, в воду живительную!
— Да заткнись ты, — буркнул один из дружинников себе под нос. — Живительная… видел я, как в Корсуни живительная…
— Замолчи, — рявкнул другой. — Ещё услышат.
К берегу подбежал мальчишка — тот самый, что орал на пристани. Мокрый до пояса, дрожащий.
— Я сделал, — выдохнул он, глядя Добрыне в глаза. — Доволен? Я в вашу воду залез. Рад теперь?
— Рад, что жив, — сказал Добрыня. — Остальное уже не важно.
— Важно, — мальчишка сплюнул. — Очень важно.
Он развернулся, не скрывая ни усталости, ни тяжести в походке, и побрёл обратно, туда, где, словно в зыбкой тени, стояла его мать, кутаясь в выцветший платок, а рядом дрожал, едва удерживаясь на ногах, его старший брат — бледный, исхудавший, с застывшим на лице выражением той беспомощности, что бывает только у взрослых, внезапно растерявших все слова. Вода у берега была мутной, тёмной, и лишь зыбкое отражение редких льдинок дрожало на её поверхности, как память о другой, мирной жизни.
Снег на берегу уже давно перестал быть снегом — его топтали, месили тяжёлыми сапогами и валенками, сминая в вязкую, грязно-серую жижу. В эту бесформенную массу впрессовались бурые пятна — кровь, застывшая местами плотной коркой, и серая зола, которую принес ветер с тех горящих домов, что ещё утром стояли целыми, а теперь медленно оседали в уголь и пепел. В воздухе чувствовалась эта зола — она садилась на ресницы, скрипела на зубах, забивала горло, не давая сделать глубокий вдох.
К вечеру дым над городом стал тяжелее, темнее, ложился низко, тянулся вдоль крыш и закутывал всё в медленную, вязкую темноту. Сквозь него трудно было различить даже очертания знакомых домов, всё сливалось в одну беспокойную тень. Крики за стеной стихли, растворились, то ли потому, что люди наконец устали кричать, растратив последние силы, то ли потому, что голосов этих попросту не осталось — вытеснены усталостью, страхом и неизбежностью.
— Хватит на сегодня, — сказал Добрыня наконец. — Люди уже еле стоят.
— Значит, завтра продолжим, — пожал плечами Путята. — До того дня, пока последний не залезет.
— Новгородцы упрямые, — глухо сказал Добрыня.
— А мы тоже, — отрезал Путята.
Он повернулся к одному из воинов.
— Ты… как тебя… Семён?
— Да, воевода.
— Сядешь на коня и поедешь в Киев. Скажешь князю: Новгород крестится. Сопротивляются, жжём. Работу делаем.
— Сказать… что ещё? — воин поёжился. — Что кровь… дома…
— Скажешь, что всё идёт, как надо, — вмешался Добрыня. — Без подробностей.
— А если спросит?
— Тогда скажешь, — Путята усмехнулся, — что Путята крестит мечом, а Добрыня огнём. Поймёт.
Воин опустил глаза.
— Понял, — тихо сказал он.
Киев встретил гонца сыростью и дымом. В тереме было душно: пахло воском, жареным мясом и ещё чем-то тяжёлым, приторным. Владимир сидел на высоком сиденье, опершись локтем на подлокотник, пальцами теребя край плаща. Лицо бледное, глаза тусклые.
— Из Новгорода, княже, — воин упал на одно колено. — Весть от Добрыни и Путяты.
— Говори, — коротко сказал Владимир, даже не поднимая бровей.
— Град крестится, — начал тот, сглатывая. — Люди в воду лезут… ну… кто не лезет, тех дома…
— Короче, — отрезал Владимир.
— Они жгут, княже, — выдохнул гонец. — На страх, чтобы в реку шли. Много плача. Но делают, как велено. Путята сказал: Путята крестит мечом, Добрыня огнём.
Владимир на секунду прикрыл глаза. В уголке рта чуть дёрнулось.
