Доски трещали и ломались. Кто-то уронил щит, кто-то споткнулся о тело. Запах жжёного дерева усиливался: где-то слева пламя уже лизало крыши.
— Княже, — подбежал Лют, вытирая кровь с подбородка. — Внутри больше. Бабы с вилами, пацаны с палками. Драться будут.
— Пусть, — сказал Владимир.
— Там волхв их старший. С древними. Кричит, что утопит нас всех.
— Скажи ему, — Владимир перевёл дыхание, — что пусть сначала себя утопит.
— Хорошо, — мрачно сказал Лют. — Понял.
Они прорвались внутрь. Ростов — деревянные дома, грязные улицы, дым, снег, смешанный с кровью. Всё как в десятках других городов.
— Забрать оружие! — крикнул Микула. — Кто сопротивляется — вяжите!
— Да кого вязать! — выкрикнул молодой дружинник. — Они всех режут, княже! На нас бегут, как бешеные!
Из-за угла, где копилась густая тень, вдруг выскочил мужик — в латаной, изодранной шубе, полы её волочились по земле, пропитанные грязью и дымом. В руках он сжимал обугленную дубину, чёрную, с обломанным концом, на которой ещё держались клочья копоти и застрявшие щепки. Лицо его было искажено, рот кривился то ли от злобы, то ли от страха, глаза бегали, налитые бессонницей и какой-то мрачной решимостью.
Он бросился прямо к Владимиру — не раздумывая, с отчаянной прямотой, как бросаются в ледяную воду, когда позади уже нет выхода. Шуба распахнулась, худое плечо соскользнуло наружу, и вся фигура его казалась неровной, перекошенной, словно сам он был собран из обломков этого разбитого города. Дубина взлетела, описав в воздухе тяжёлую дугу, — и в этот миг всё вокруг словно замедлилось: топот, крики, звон железа — всё отступило, осталась только эта чёрная тень и хриплый, рваный выдох, сорвавшийся с его губ.
— Тварь киевская! — заорал он.
Владимир встретил его без колебаний — рука сама, отточенным движением, выбросила меч вверх, сталь со звоном встретила обугленную дубину. Удар был коротким, тяжёлым, и эхо его будто отдалось в суставах, в зубах. Мужик, споткнувшись, покачнулся на месте, но Владимир не дал ему опомниться: резко шагнул вперёд, всей тяжестью налегая на щит, и с силой толкнул противника в грудь.
Тот отлетел назад, словно подкошенный, и рухнул на утоптанный снег, что тут же окрасился в тёмно-красное — кровь хлынула из разбитого рта, густыми пятнами разбрызгавшись по ледяной каше. Мужик захрипел, пытаясь ухватиться за воздух, пальцы его царапали снег, оставляя неровные следы, но сил уже не хватало: всё вокруг заволокло серым, плотным туманом боли и холода.
— Всё… всё из-за вас… — прошептал он. — Жили… жили нормально…
— Нормально? — тихо повторил Владимир. — Где здесь было нормально?
Мужик не ответил — губы его едва шевельнулись, словно хотели выдохнуть ругательство или молитву, но голос уже не слушался; только мутный взгляд, застывший где-то между болью и пустотой, скользнул в сторону, а потом угас. Снег под ним медленно впитывал кровь, расползаясь алыми разводами, и вскоре тело стало одним из многих, затерянных в этом хаосе.
Город внутри ломался стремительно, будто после долгой стужи по стенам вдруг пошли трещины. Дома поднимались над улицами мрачными призраками, между ними клубился дым, небо стало низким, давящим. Ростовцы, ещё недавно кидавшиеся на щиты с воплями, теперь дрались с натужной яростью, захлёбываясь криками и усталостью. Кто-то ещё размахивал топором, но движения уже были вязкими, медленными, как во сне, — руки не слушались, ноги подгибались, и один за другим падали люди в грязь, кто-то сжимал раненое плечо, кто-то смотрел в небо и молчал.
Улицы быстро превращались в месиво — всё, что только недавно ещё было дорогой или площадью, теперь смешалось в одну бесформенную жижу. По этой жижи хлюпали сапоги и валенки, грязь впитала в себя золу, свежую, горячую, с порывами ветра она летела в глаза, а между всем этим алели пятна крови: глубокие, густые, скользкие.
Около горящего дома, где по стенам уже плясали злобные языки пламени, воздух был особенно горячим, сухим, дышать там было трудно. Именно тут, среди обломков, сбившихся людей, в неровном свете огня Путята настиг Владимира.
— Княже! — крикнул он, перекрывая треск огня. — Всё. Двор взяли. Волхва притащили. Хочешь сам?
Владимир едва заметно кивнул, словно этот жест был не столько для Путяты, сколько для самого себя — усталый, твёрдый, короткий, будто точка в конце долгой, трудной фразы. В лицо ему ударило сухое, тёплое дыхание огня: от горящего дома пахло смолой, копотью, потрескавшейся сосной.
У поваленной стены, среди обломков и груды обожжённого бревна, двое дружинников держали за локти старика-волхва. Тот казался почти невесомым, сгорбленным, затянутым в выцветший кафтан, который висел мешком на худых плечах. Волосы его спутались, на бороде блестели кусочки золы, руки дрожали, а весь облик был пропитан усталостью — такой глубокой, что от неё тянуло ломотой даже у молодых.
Но глаза… В этих глазах, окружённых сетью морщин и тенью усталости, вдруг полыхал дикий, безумный огонь. Он горел не страхом, не жалостью, — это было что-то другое, древнее, неугомонное, что не удавалось затушить ни временем, ни болью, ни даже этим разорённым городом. Старик не смотрел по сторонам, не искал спасения: он сверлил взглядом пространство перед собой, тихо бормотал что-то под нос, едва слышно, как заклинание, а в этих скупых, прерывистых словах дрожал стальной вызов всему, что ломало и рушило его мир.
— Ты… — прохрипел он, увидев князя. — Ты не человек. Ты тварь… оттуда… где мрак.
— Может быть, — сказал Владимир без выражения. — Твои боги что-нибудь сказали?
— Сказали, что придёт вода и заберёт ваше племя, — старик усмехнулся кровавыми губами. — Вы сами себя губите.
— Хватит, — тихо сказал Владимир. — Ведите.
— Куда? — спросил Лют. — К реке?
— Нет, — сказал Владимир. — Здесь и бросьте.
— Он же… — начал Микула.
— Бросьте, — повторил Владимир.
Волхва безжалостно оттолкнули — руки дружинников разжались резко, и он, не сопротивляясь, опустился в снег, словно мешок с костями. Плащ распахнулся, сбился в ком под боком, тонкие колени подогнулись, башмаки сразу пропитались холодной влагой. Снег был тяжёлым, рыхлым, пропитанным золой и кровью, но старик не заметил этого — ни холода, ни сырости.
Он лежал так, раскинувшись среди выжженных пятен и клочьев грязи, не пытаясь встать, и только тяжело, прерывисто дышал, будто каждое дыхание давалось с трудом. Несколько секунд его лицо оставалось обращённым к небу, где среди дыма едва проступал матовый, бесцветный свет. Губы дрожали, грудь судорожно поднималась и опускалась, а глаза неотрывно ловили этот серый, тягучий простор — там, в переплетении дыма и ветра, блуждали какие-то неуловимые образы, отголоски далёких, уже почти забытых дней.
— Мир… всё равно… вернёт… — прошептал он.
Владимир отвернулся.
— Дальше по домам, — сказал он дружине. — Кто бежит — ловить. Кто прячется — вытаскивать. Закон один.
— Поняли! — откликнулось сразу несколько голосов.
Путята подошёл ближе.
— Княже… — он понизил голос. — Дальше что? У нас ещё два села неподалёку. Убегут туда.
— Догоним, — сказал Владимир. — Сегодня.
— К ночи устанут люди, — заметил Лют.
— Мы тоже устаём, — бросил Владимир. — Но всё равно идём.
Путята кивнул.
— Понял.
Микула стоял рядом и тяжело дышал.
— Княже… — выдохнул он. — А сколько так ещё будет?
Владимир посмотрел на горящий дом, на дымящиеся брёвна, на мужчину, который лежал неподвижно в грязи.
— Пока надо, — тихо сказал он.
Микула сжал губы.
— Ты же сам уже не различаешь… кто враг, кто нет.
— Я различаю, — сказал Владимир. — Враги те, кто стоит на пути. Остальные пусть живут.
— Так все стоят, — пробормотал Микула. — Уже все.
Владимир не ответил. Только оглянулся на Ростов — пламя, дым, крики, бегущие тени.
«Опять. И дальше будет так же. Пока всё не сгорит».
Он поднял меч.
— Двигаться! — крикнул он. — Вторая улица, потом к северной стене. Пока свет есть — работаем.
