На лицах священников читалась и святая уверенность, и усталость, и растерянность перед людской рекой, которая всё никак не хотела стать другой — смирённой, новой, покорной.
Но слова терялись, тонули в глухом, вязком шуме Почайны — будто сама река не желала слушать, что ей велят, смывала любые звуки, кроме собственного глухого рёва. Лишь отдельные обрывки молитв всплывали и тут же исчезали, растворяясь среди всплесков и людского дыхания.
Владимир стоял особняком, выше всех — на низком, сыром песчаном выступе, в мокрой, прилипшей к телу крестильной рубахе, босой, с растрёпанными, чуть влажными волосами. Вода стекала по ногам, тонкая ткань цеплялась за плечи и грудь, тяжёлой тряпкой налипала на колени. Он не шевелился — ни шагом, ни взглядом, ни дрожью в пальцах. Даже когда солнце на миг прорвалось сквозь облака и ярким, острым лучом ударило ему прямо в глаза, он не моргнул, не отвёл взгляда, стоял, как изваяние, высеченное не для поклонения, а для немого наблюдения.
Он смотрел только в одну точку — туда, где между взбухшими, мутными струями когда-то исчезла Кира, не оставив даже всплеска. В глазах его отражалась не река, не людская толпа, а то самое место, обнажённое, пустое, из которого, казалось, выросла вся эта тягучая тишина. В этом взгляде жила странная смесь злости, тоски и какой-то невидимой, выжженной боли, которую нельзя было ни смыть водой, ни заглушить молитвами.
К нему, сбоку, осторожно, неслышно по мокрому песку приблизился дружинник. В его движениях чувствовалась настороженность — как у человека, что подходит к раненому волку: одно неосторожное слово — и тот бросится, укусит, огрызнётся. Дружинник понизил плечи, замедлил шаг, и на миг даже перестал дышать, будто боялся вспугнуть ту напряжённую, почти священную тишину, что завела Владимира в плен собственных мыслей.
— Княже… может, ты… сядешь? Жар ведь… люди смотрят… — голос дружинника был негромким, почти жалобным, он словно надеялся упросить, а не приказать. Лицо его было напряжённым, губы пересохли, в глазах мелькала тревога, будто он сам не верил в то, что делает.
— Пусть смотрят, — ответил Владимир, и голос его прозвучал тихо, почти равнодушно, но так, что не хотелось возражать. Слова, как камни, падали прямо под ноги — твёрдо, непререкаемо.
— Ты б хоть воды хлебнул… — попытался дружинник, робко, с надеждой, будто предлагал не просто заботу, а спасение от чего-то большого и неумолимого.
— Отойди, — бросил Владимир, не повышая голоса, не глядя даже на собеседника.
Дружинник сразу, не споря, отступил, сделал два неуверенных шага назад, будто отшатнулся от горячего железа, что только что обжигало руки. В его лице — тень облегчения, смешанная с тревогой, потому что он выполнил долг, но не изменил ничего.
В толпе, по другую сторону мутной воды, раздался крик — громкий, отчаянный, рваный:
— Эй! Я говорил — я не пойду! Не пойду, слышите?!
Голос этот разорвал напряжённую тишину, отозвался эхом у берега. За спиной у мужчины двое дружинников шагнули быстро, жёстко, не оставляя ни шанса — схватили за плечи, за руки, рывком вытащили его из плотной, дрожащей толпы. Тот заорал, отбивался, ногами хватал мокрый ил, но его уже не слушали: с хриплыми окриками, с небрежной силой потащили вперёд, к воде, волоча наполовину на руках, наполовину на земле, как упрямого мальчишку, который не хочет сдаваться. В глазах — дикий, бессмысленный страх, крик, что затихал, будто раздавался издалека, — всё это быстро тонуло в общем гуле Почайны.
— Отпусти! Отпусти, я сказал! — он вырывался из рук дружинников, голос срывался, будто вот-вот сломается пополам. На лице — злость, в глазах — отчаяние, в движениях растерянность, словно не понимал, как оказался здесь, на краю воды, в глазах у всех.
— Сам пойдёшь — не тронем! — отозвался один из дружинников, не ослабляя хватки, но и не круша, говорил, как с упрямым жеребёнком, которому ещё есть надежда внять.
— Да зачем мне это?! — закричал мужчина, его губы дёрнулись, а в голосе прозвучало нечто большее, чем просто страх: там была боль, непонимание, обида, застарелая, как зола под костром.
— Княжий приказ, — коротко бросил второй дружинник, даже не пытаясь убедить, просто констатируя — как погоду, как смерть.
— А князь сам что, в воду лез?! — выкрикнул мужчина, хватаясь за последний шанс, упрямо, с вызовом, будто надеялся, что хоть кто-то поддержит его. В голосе прозвучала едкая насмешка, перекрытая дрожью, — будто сам себе не верил, но всё равно не мог промолчать.
Толпа за его спиной переглянулась, кто-то зашептался, кто-то опустил глаза. Дружинники смотрели только на Владимира — ждали, не вмешается ли князь, не скажет ли хоть слова, которые могли бы хоть что-то изменить. Но Владимир стоял всё так же, недвижимо, и только река гремела под его ногами.
Крики обрезались внезапно, будто кто-то стянул петлю на горле — всё стихло, замерло, в воздухе на мгновение повисла глухая тишина. Владимир медленно обернулся. Ни резкого движения, ни гнева — он просто повернулся, тяжело, молча, посмотрел туда, где стояли дружинники, где в воде барахтался мужчина. И этого взгляда хватило: не было в нём угрозы, только безжалостная твёрдость, и всем сразу стало понятно — спорить бессмысленно.
Человек в воде вдруг осел, как будто из него выпустили воздух, как будто этот взгляд ударил сильнее, чем любые слова или плети. Он опустил плечи, вцепился пальцами в воду, перестал отбиваться. Голос стал тише, совсем смиренный, почти шёпот:
— Ладно… ладно… иду…
Священник, стоявший рядом, резко шагнул вперёд, поднял крест, тяжёлый, блестящий в тусклом свете. Голос его звучал громко, командно, — в нём дрожала неуверенность, но слова были чёткие:
— Склони голову!
— Да подожди ты, я ж… — начал было мужчина, пытаясь оправдаться, но не успел — руки дружинников резко опустили его вниз, лицо скрылось в мутной, холодной воде.
Всё смешалось — плеск, короткий вскрик, хриплый кашель, и вдруг всплыл глухой всхлип, раздавшийся над поверхностью.
Он вынырнул, вытирая воду с лица, тяжело дыша, и всё вокруг вновь наполнилось тяжёлым, тягучим гулом реки и приглушёнными голосами толпы.
— Всё, — сказал священник, — следующий!
Толпа двигалась медленно, как тугое, сжатое кольцо — тесно, вязко, шаг за шагом сползая к воде, будто у неё уже не было ни собственной воли, ни мыслей, только один общий инстинкт: подчиняться, двигаться, не выделяться. Лица бледнели, плечи сжимались, кто-то задыхался, кто-то шаркал ногами, раздавливая тину и выщипанную из берега траву.
Рядом, чуть сбоку, два боярина спорили, пряча лица, склонив головы друг к другу. Их разговор был похож на нервный шелест: слова вылетали шёпотом, но голос одного то и дело срывался, становился резче, пуще прежнего, в нём прорывалась паника:
— Это же… это же насилие, — он едва не всхлипнул на последних слогах, но продолжал, как будто мог удержать равновесие только с помощью этих слов.
— Тише! Тише будь, дурень! — второй схватил его за рукав, оглядываясь через плечо.
— Да какое «тише»?! Ты видишь, что делают?! Мечи у них! — на губах — пена, в глазах — испуг, растущее бешенство, граничащее с отчаянием.
— Тихо сказал! Хочешь, чтоб и за тобой пришли?! — приглушённо, но уже с угрозой.
— Я сказал всё! Это не крещение, это… — выдох сорвался, будто в горле застряла обида, но договорить он не успел.
Они оба вдруг смолкли: Владимир смотрел прямо на них, взгляд его был долгим, тяжёлым, неотвратимым. Секунда — только секунда, но этого хватило, чтобы обоих заткнуло, как ударом по лицу.
Они сразу отвели глаза, у одного задрожали губы, другой мял подол рукава, бормоча что-то бессмысленное, оправдывался, будто его уже судили:
— Я… я только спросил… я ж не…
— Зови священника, — выдохнул второй дрожащим голосом, — пусть крестит быстрее…
Владимир больше не смотрел на них. Он вновь повернулся к реке — к тому самому месту, откуда всё начиналось. Его взгляд был устремлён сквозь мутную, дымную воду, в одну единственную точку, где когда-то исчезла Кира. Всё остальное исчезло для него — только это место, только мгновение, где вода ударила, вспыхнул свет, а затем всё — кончилось.
