Идол качнулся — сперва едва заметно, чуть тронулся с места, но этой дрожи хватило, чтобы сердце у каждого забилось громче. Тяжёлый, испещрённый трещинами Перун медленно накренился, и по его боку пробежала длинная, неровная тень, словно предвестие чего-то страшного и неизбежного. Сухой треск прошёлся по холму, и все застыли в ожидании — в этом покачивании было что-то одновременно мятежное и печальное, будто само время сдвинулось с привычного русла.
— Ещё! — рявкнул Владимир.
— Он падает!
— Давай-давай-давай!
Резкий, сочный треск рассёк воздух, как выстрел — дерево не выдержало, что-то внутри идола сдалось, проломилось. По телу Перуна пробежала рваная, тёмная трещина, открыв на миг свежую, сырую сердцевину под закопчённой корой. Казалось, этот звук прокатился эхом по всему холму, по телам, по костям, заставив каждого невольно вздрогнуть.
Перун накренился сильнее — неуклюже, словно древний исполин, что много лет простоял в ожидании последнего удара. Его широкие плечи, огромная голова, когда-то грозная и величественная, теперь безвольно повисли, и тяжёлое дерево угрожающе зашаталось. Куски коры посыпались вниз, мягко глухо ударяясь о землю, как мёртвые листья.
Толпа закричала разом — крик разнёсся волной, дикий, неразборчивый, в нём звучал и ужас, и облегчение, и даже восторг перед тем, что человек осмелился сломать старое божество. Люди толкались, кто-то бросился вниз по склону, спотыкаясь, сбивая других, — над головами мелькали руки, платки, всплески паники. В глазах у многих плясал страх, смешанный с недоверием к происходящему: вот-вот идол должен был рухнуть, и никто не хотел оказаться под ним, никто не знал, что ждёт за этим падением — новая жизнь или только пыль и прах.
— Княже! — жрец взмолился. — Пощади! Это же…
— Я никого больше не щажу, — произнёс Владимир тихим, страшным голосом.
Идол рухнул, и в этот миг будто само небо содрогнулось — тяжёлое, неподъёмное тело Перуна обрушилось на землю с глухим, едва сдержанным грохотом. Удар прошёл по холму, раздался низким басом в груди, прокатился по ногам дрожью, будто земля вздохнула, принимая в себя древнего поверженного бога.
Столб пыли рванул ввысь, густой, серый, обволакивая всё вокруг мутной пеленой. Сквозь эту пыль слышались обрывки криков, плач, сдавленные вздохи — кто-то бросился на колени, лихорадочно крестясь, повторяя молитвы, кто-то закрыл голову руками, как будто защищаясь от чего-то незримого. Женщина разрыдалась, её всхлипы прорезали воздух, оглушая, словно колокол. Мужики молча смотрели на рухнувшего Перуна, в их лицах путался страх с растерянной надеждой, а в глазах у кого-то стояли слёзы.
Жрец, шатаясь, заслонил лицо ладонями и завыл, громко, почти звериным голосом. В этом вое звучало всё: и отчаяние, и бессилие, и злость, и молитва — то ли к павшему богу, то ли к тем, кто разрушил старый порядок.
Владимир стоял неподвижно над поверженным Перуном, высокий, чёрный на фоне пыльной завесы, глядя на расколовшееся древо. Его взгляд был тяжёлым и долгим, в нём отражалось всё то, что только что с треском рухнуло: сила, страх, преданность и боль расставания с прошлым.
— Вот так, — сказал он ровно. — Где твоя сила была?
Он нагнулся, поднял щепку и бросил на землю.
— Пусть все смотрят. Вот ваш бог.
Дружинник тихо спросил.
— Княже… а дальше что?
— Тащите к Днепру, — сказал Владимир. — Головой вниз.
— В воду?
— Да. Пусть плывёт.
— Люди… не поймут…
— Мне всё равно, что они понимают.
Жрец попытался подняться.
— Княже… прошу… не бросайте…
— Молчи, — сказал Владимир. — Ты свои молитвы уже сказал. Теперь — мои.
Он обвёл взглядом толпу.
— Несите. Сейчас.
Дружина подчинилась без лишних слов — хмуро, по-мужицки, с тем безотказным, тяжёлым упрямством, что бывает только у людей, привыкших исполнять приказ и не спрашивать о смысле. Они двинулись вперёд, сгрудившись вокруг поверженного ствола. Верёвки с натугой впились в ладони, одежда зацепилась за выступы, хрустело, ломалось, кто-то ругался глухо, с матом, кто-то спотыкался и вытирал лицо грязным рукавом. Всё было в этом движении: и усталость, и страх, и злое облегчение. Медленно, с хрустом и скрежетом, они потащили огромный обломок дерева вниз по крутому, усыпанному золой склону — тяжёлый, неподъёмный, теперь уже безжизненный, как мёртвое тело, которое не жаль, но и не забыть.
Толпа кричала вслед, голоса сливались в один сплошной шум — кто-то бросал вслед комья сырой земли, хлопали по спине, раздавались проклятия и сдавленные молитвы. Кто-то, наоборот, отчаянно пытался пробраться поближе, броситься за идолом, будто надеясь хоть в последний раз коснуться того, что ещё вчера казалось незыблемым. В глазах мелькали слёзы, злость, обида и неуверенность, а над всем этим висела густая, тяжёлая пыль.
Жрец стоял на коленях, сжав руки в узел, и шептал сквозь слёзы — еле слышно, почти бессвязно. Слова его тонули в плаче, в рыданиях, в стоне земли, которая принимала в себя остатки своего бывшего властителя. Его губы шептали то ли молитву, то ли проклятие, но на лице, в этом перекошенном от боли лице, читалось одно — непоправимое, безысходное горе.
— Перун… прости нас…
Владимир шагал по склону мимо жреца, не задерживая взгляда, не позволяя себе ни тени сомнения, ни сочувствия. Прошёл, будто и не заметил его — слёзы, сломленную фигуру, бессильную злость, всё осталось где-то в стороне, затёртое пылью и горем. Он не оборачивался, не оглядывался, шёл, не снижая шаг, словно не просто уходил — словно с каждым движением подводил итог целой эпохе, в которой больше не осталось места для былых богов и их слуг.
Его шаги по осыпавшемуся склону были твёрды, уверены, будто с каждым разом становились только тяжелее, впечатывались в землю, оставляя следы, которые не скоро смоет дождём. В лице — ни дрожи, ни сожаления, только скупая тень усталости и что-то холодное, неотвратимое, как предчувствие дальнейшей битвы. И в этот миг вся дружина, весь люд, что только что кричал и рыдал, инстинктивно отступил в сторону — ни один не посмел даже приблизиться, будто этот проход теперь принадлежал только ему, и никакая сила не могла остановить его в намерении.
Разрушенное капище дымилось, упрямо отдавая в небо остатки последнего жертвенного огня. Везде — чёрные, обгоревшие колья, растрескавшиеся чаши с застывшими потёками воска, клочья багряных тканей, валяющиеся в грязи и пепле. Там, где поутру возвышались идолы, торчали теперь лишь уродливые пеньки — не то остатки деревьев, не то шеи, обрубленные топором. Вдоль края холма люди стояли тесно, плечо к плечу, но молчали, затаив дыхание; в этом беззвучии слышалось тяжёлое, порывистое дыхание, от которого воздух сделался густым, как перед грозой.
Жрецы столпились у обломков Перуна, обессиленные, сломленные. Двое, с белыми от ужаса руками, дрожали всем телом, третий, согнувшись, тихо раскачивался вперёд-назад, нашёптывая бессвязные слова, от которых мороз по коже.
Владимир вновь поднялся на вершину холма — медленно, тяжело, как будто за плечами у него не один день, а целая жизнь чужого греха. Каждый шаг отдавался эхом, будто он не шёл, а бросал по земле камни, и каждый — напоминанием о том, что сделано уже не изменить. В его глазах стоял тёмный, глубинный огонь, чернота, в которой отражались и погибший бог, и сама сгоревшая вера.
Старший жрец, в тёмной, измятой ризе, поднял голову, собрался с силами, попытался заговорить. Голос его дрогнул, сорвался с первого же слова, стал сиплым, слабым, будто и не человек, а призрак жаловался ветру на обиду и горе.
— Княже… пощади… мы ведь… мы ж служили…
— Кому? — Владимир наклонил голову. — Перуну?
— Да…
— Он вас слышал?
— Мы… мы молили…
— Я спрашиваю, — перебил он жёстко, — слышал ли он вас.
Жрец открыл рот, но слова застряли в горле.
— А меня? — Владимир сделал шаг ближе. — Меня слышал?
— Княже…
— Когда я просил? — он ткнул пальцем в грудь жреца. — Где он был?
