— Князь, — раздался сиплый голос второго жреца, пониже, тот не смотрел прямо, будто слова вытекали сами по себе, — ты точно этого хочешь?
Владимир посмотрел на него долгим взглядом, медленно, тяжело.
— Она говорила, что не верит ни в ваших, ни в наших, — произнёс он, словно каждое слово вытаскивал из себя через силу. — Говорила, что все боги одинаково смотрят и молчат.
Угол его рта дёрнулся, будто в насмешке над кем-то, кого нельзя увидеть.
— Так пусть хоть огонь не молчит.
В этот момент из тени у стены шагнул вперёд Братислав, глаза его были тёмными, упрямыми, голос — хриплый от сдерживаемого волнения.
— А если она бы не хотела такого? — спросил он, и тишина в зале стала вдруг гуще, тягучей.
Владимир медленно повернулся, глядя на сына, взглядом тяжёлым, как давняя обида.
— Она хотела свободы, — сказал он. — Я не дал. Сейчас хоть так отдам.
— Ты опять за неё решаешь, — тихо бросил Братислав, голос его едва слышался сквозь общий шум, но в этих словах была усталость, сдержанная злость, обида сына на отца.
— Всю жизнь так делал, — отозвался Владимир после короткой паузы. — Поздно переучиваться.
Священник, как будто очнувшись, шагнул вперёд, перебил, — Это не шутка, князь. Ты ставишь пример людям.
— Пример, — Владимир кивнул, в голосе его прорезалась горькая ирония. — Вот мой пример: как не надо жить.
Он поднялся, движения его были резкими, властными. Камень под ногами отозвался глухим эхом. В зале вновь воцарилась гнетущая тишина.
— Слушайте приказ, — голос его был твёрд, как приказ в бою, не терпящий возражений. — На горе над Днепром, там, где раньше стояли идолы, — он сделал короткую паузу, взгляд его метнулся куда-то вдаль, — выложить сруб: сухой лес, смола, трава.
Жрец, что стоял ближе, кивнул, губы его задрожали, в глазах заскользила тень старого страха.
— Там, где ты Перуна ставил, — хрипло уточнил он, будто не веря до конца.
— Да, — коротко ответил Владимир. — Там.
В ту же секунду по рядам священников прошла волна возмущения, загудели, зашептались, будто стая потревоженных птиц. Кто-то размахивал руками, кто-то возделал к небу взгляд, кто-то всхлипывал, как от боли.
— Нельзя… святотатство… люди…
И вот один из них, самый молодой, вдруг сорвался с места и выкрикнул так, что зал наполнился новым гулом.
— Я протестую! От имени Церкви! — голос молодого священника разрезал тишину, в нём дрожала не только вера, но и отчаяние. Его слова повисли в густом воздухе, прокатились по залу эхом, будто он ждал, что стены поддержат его, не позволят этим словам утонуть в равнодушии.
— Церковь вон там, — лениво, даже презрительно махнул рукой Владимир, указывая куда-то в сторону светлого оконца, за которым скрывался Софийский двор. — А здесь мой терем.
— Но ты же князь христианский! — почти выл священник, у него дрожали пальцы, глаза заблестели слезой гнева. — Ты заставлял людей креститься! Сжигать тело — это язычество!
— Я никого больше не буду заставлять, — спокойно, даже странно спокойно ответил Владимир. Голос его был низким, уставшим, будто за ночь ушла вся ярость, осталась одна тяжесть. — Ни в огонь, ни в воду.
Он посмотрел на священника, не моргая, и в этом взгляде было что-то упрямое, безжалостное, что не оставляло надежды на спор.
— Но если ты попробуешь помешать мне сейчас, я вытащу тебя на тот холм и спрошу при всех, где ты был, когда она под купелью стояла.
Священник замолк, рот его захлопнулся, будто по нему провели замком. На миг показалось, что и свечи погасли — так густо навалилась тишина.
— Так вот, — произнёс Владимир уже ровнее, почти устало, будто эти слова были тяжёлой ношей. — Костёр будет сегодня ночью. Она уйдёт с огнём. Кто хочет молиться — молитесь. Кто хочет плакать — плачьте. Кто хочет шептаться про знамения — шепчитесь.
Он медленно оглядел собравшихся, глаза его задержались на каждом, будто он искал в этих лицах следы памяти, чужой боли, упрёка — ничего не находил.
— А спорить со мной поздно.
В зале повисла тяжёлая, вязкая тишина. Никто не шелохнулся — только где-то на верхних лавках кто-то неловко зашептался, быстро умолкнув под суровыми взглядами.
Высокий жрец, что всё это время стоял чуть в стороне, осторожно поднял дрожащую руку. В глазах его было сомнение, на губах — страх.
— Князь… а слова над костром… — голос его осип, в горле пересохло, — по какому обычаю говорить?
Владимир замер, ненадолго задумался, словно внутри что-то решал, выбирал из множества воспоминаний, сжимал их в комок.
— Ни по какому, — наконец сказал он. — Я сам скажу.
— Тебя же и так… — начал Добрыня, но встретился с тяжёлым взглядом князя и осёкся, сжал губы, будто боялся, что любое слово станет последней каплей.
— Я и так уже всё потерял, — коротко ответил Владимир, и эти слова прозвучали как будто тихий приговор самому себе. — Пусть будет ещё это.
Он медленно встал с трона, пальцы его скользнули по потёртой резьбе, задержались на холодном дереве. Несколько секунд он стоял, вглядываясь в полутень зала, а потом твёрдым шагом направился к выходу.
— Куда ты сейчас? — голос Братислава прозвучал едва слышно, когда отец поравнялся с ним у самого выхода, где тени ложились густыми мазками, пряча усталость обоих.
— Посмотреть на холм, — коротко ответил Владимир, в голосе его была какая-то суровая решимость, будто он держал внутри себя тяжёлый, раскалённый камень. — Убедиться, что место ещё помнит огонь.
— Я пойду, — резко бросил сын, шагнув ближе, так что их плечи почти соприкоснулись.
— Зачем? — нахмурился Владимир, взгляд его был исподлобья, хмурый, словно он ждал нового удара.
— Если ты опять всё испортишь, — выдохнул Братислав с жёсткой злостью, сдержанной обидой, — хоть кто-то будет рядом, чтобы это запомнить.
Владимир задержал на сыне взгляд — долгий, тусклый, в котором читалась тяжесть прожитых лет, глухая боль и то странное, тягучее сожаление, которое бывает лишь у того, кто слишком часто ошибался и уже не верит в искупление.
— Запоминай, — наконец произнёс он глухо, будто с усилием оторвал эти слова от сердца. — Это всё, что нам осталось.
Они вышли из зала вместе, не сказав больше ни слова: князь, чья тяжёлая походка резонировала с пустотой коридоров, и сын, идущий за ним — не потому, что хочет, а потому, что не может не идти, упрямо, со сжатой челюстью, в молчаливой тени того, кого, кажется, всю жизнь невозможно простить, но ещё труднее — отпустить.
Глава 99. Красный плащ
Покои тонули во мраке, густом, вязком, как забытая вода на дне колодца. Пламя в печи давно устало — на чёрном чреве очага едва теплились красные угли, упрямо испуская мутный, тягучий запах копоти, в котором смешивались вчерашние страхи и сегодняшняя усталость. Воздух был тяжёлым, недвижимым, словно запертая в стенах ночь не желала выпускать ни звука, ни вздоха.
На столе, чуть в стороне от тусклого света, виднелось неопрятное пятно — расплывшийся след от чаши, которую кто-то уронил ещё днём, и так и не вытер, будто не было уже сил заботиться о пустяках. По полу, возле изножья кровати, валялась женская туфля — одна, выскользнувшая в сутолоке событий, забытая, как и всё, что когда-то было частью живого тела. Вторая, вероятно, осталась где-то в углу — её не было видно, но ощущение потери цеплялось за взгляд.
Владимир стоял, вцепившись обеими руками в край кровати, как будто одно неверное движение могло сбить его с ног. Кожа на костяшках побелела, тяжесть падала в плечи, дышать становилось трудно — не от духоты, а от тяжести воспоминаний, которые сползали с потолка, сливаясь с полутенью.
На стуле, у самой стены, валялся алый плащ — небрежно свёрнутый, комковатый, словно его бросили в спешке, почти в отчаянии. Именно так он и поступил этим утром, ворвавшись сюда, с трудом выговорив её имя, которое теперь казалось чужим, забытым. Яркое пятно ткани выделялось на фоне серых, промозглых стен, будто сердце, вырванное из груди, до сих пор не желало остывать.
