— А как ты этих баб сюда таскал? — хрипло усмехнулся Братислав, в усмешке его дрожала боль, не злоба. — Помнишь? Я сплю, а вы за стеной… Она на лавке плачет, а ты с другой хохочешь.
Владимир шагнул вперёд, лицо его стало резким, как затяжная метель.
— Замолчи, — глухо выдохнул Владимир, но голос его был не приказом, а просьбой, потерявший всю силу, какую только мог иметь мужчина, привыкший командовать.
— Ты её бил, — упрямо повторил Братислав, каждое слово будто обдирало горло изнутри, но он не мог остановиться. — Не раз. Не только нос. Ты ломал её каждый день: словами, руками, этим своим «так надо», как будто тебе одному можно знать, как надо.
— Я никогда… — начал Владимир, будто спотыкаясь о собственные мысли, но тут же захлебнулся словами, лицо вспыхнуло, кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Это было много лет назад.
— А ей от этого легче? — не разжимая губ, спросил Братислав и резко кивнул в сторону лавки, где под полотном вырисовывались очертания матери. — Сейчас ей легче, что «много лет назад»?
Владимир задержал дыхание, на миг закрыл глаза, будто хотел спрятаться внутри собственной темноты, уйти вглубь себя, где не было ни этих слов, ни взгляда сына, ни тесной комнаты с застоявшимся воздухом. Внутри взлетела мысль: «Не слушай. Выгони его. Ты князь. Здесь твой дом». Но голос был чужой, как отголосок давно умершего бога.
Он открыл глаза, будто проснулся.
— Я её сюда привёз, — хрипло выдохнул Владимир.
— Поздно, — тихо отозвался Братислав, будто за этим словом стояла целая жизнь. — Надо было раньше.
Владимир резко вскинул голову, в лице его мелькнула вдруг что-то острое, ломкое, как стёклышко.
— Думаешь, я не знаю, что поздно? Думаешь, мне напомнить надо? — он говорил с надрывом, и голос сорвался.
— Да, — твёрдо, глухо ответил Братислав. — Надо. Потому что ты всё забываешь, когда тебе удобно. Сегодня святой, крест Христов, милостыню раздаём. Вчера Перуну кровь. Позавчера — мать за волосы по полу тащишь.
— Хватит, сказал! — вдруг проревел Владимир, и голос был таким, что в углу свеча вздрогнула, затрепетала, будто ей тоже стало страшно.
Он резко шагнул к сыну, заслоняя собою почти весь свет, тяжёлое дыхание било жаром в лицо — пахло мёдом, дымом и чем-то ещё, чужим.
— Ты не знаешь, как было. Не видел, что мне приходилось… — голос был оборванный, неуверенный, словно за ним открывалась пропасть.
— Я всё видел, — твёрдо перебил сын, не делая ни шага назад, — видел, как ты на неё рычал. Видел, как она по ночам у Богдаши сидела, когда тот сгорал в жару, а ты в это время шёл к Рогнеде, и не было тебе дела. Я видел, как ты в Корсуни Анну держал за руку, а мать стояла и смотрела.
У Братислава дрогнули губы, но глаза оставались тёмными, как вода в омуте перед дождём.
— Я видел, как она шагнула в этот проклятый снег, — сказал Братислав, и голос его вдруг стал тише, но оттого лишь страшнее, — когда ты её из терема выгнал.
— Я не выгонял, — рявкнул Владимир и резко подался вперёд, почти вцепившись сыну в плечо. — Я…
— А что? — Братислав дёрнулся, стряхивая руку, словно она обжигала. — «Сама ушла»? Да? Так ведь проще всего сказать.
Они стояли вплотную, почти касаясь лбами. Между ними висел тяжёлый, перегретый воздух, смешанный с горечью травяного настоя и холодным, мёртвым запахом от лавки. Казалось, даже стены прислушивались.
— Тебе лучше было бы умереть, — вдруг произнёс Братислав спокойно, без надрыва, почти буднично. — Честно. Лучше бы тебя там, под Корсунью, добили. Или ещё тогда, с Ярополком.
Владимир не ответил. Слова легли точно, туда, где было мягко и незащищённо, и он это почувствовал сразу — как чувствуют удар, от которого не защищает ни кольчуга, ни власть.
— Ей проще было бы, — продолжил сын, не повышая голоса. — Нам всем проще.
— Ты ненавидишь меня, — сказал Владимир. Это не был вопрос; он произнёс это так, как говорят о погоде или о давно принятом решении.
— Да, — ответил Братислав тем же ровным тоном. — Ненавижу. За то, что ты сделал с ней. За то, что ты сделал из себя. За то, что ты сделал из меня.
Он на мгновение отвёл взгляд — туда, где под полотном угадывались знакомые линии. Губы его дрогнули, дыхание сбилось, но он договорил:
— Но за это… — короткий кивок в сторону лавки, — больше всего.
Владимир тоже повернулся. Полотно лежало неподвижно, и эта неподвижность была самой страшной.
— Я её не убивал, — устало сказал он, будто оправдывался не перед сыном, а перед пустотой.
— Ты её довёл, — жёстко ответил Братислав. — Всю жизнь толкал к этой яме. Ты думаешь, её бог забрал? Снег, гриб, дуб? Нет. Это ты.
Тишина повисла плотная, звенящая. Где-то в коридоре кто-то шёпотом перекрестился, и этот звук показался здесь чужим, лишним.
Владимир медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая с него не пот, а годы.
— Хочешь, чтобы я сказал «да»? — хрипло спросил Владимир, и голос его сорвался, будто он давно держал его на одной ноте и вдруг не выдержал. — Хорошо. Да. Я виноват.
Он поднял глаза и посмотрел прямо на сына — не сверху вниз, не как князь, а прямо, почти упрямо, будто ждал удара.
— Доволен?
— Нет, — ответил Братислав быстро, не задумываясь, словно это слово давно жило в нём и только ждало, когда его выпустят. — Я хочу, чтобы ты страдал.
— Я уже, — тихо сказал Владимир. Сказал так, как говорят о болезни, с которой просыпаются и засыпают.
— Мало! — выкрикнул Братислав, и голос его сорвался на крик. — Тебе мало!
Он ударил кулаком в грудь Владимира — раз, другой, третий. Удары были неловкие, не сильные, но в каждом было что-то беспомощное и дикое, как у подростка, который слишком поздно понял, кто перед ним стоит и что уже ничего нельзя вернуть.
Владимир даже не пошатнулся.
— Бей, — ровно сказал он, глядя куда-то поверх его головы. — Давай.
— Ненавижу тебя, слышишь?! — Братислав ударил ещё раз, потом отступил, задыхаясь, грудь его ходила ходуном. Глаза налились влагой, но он не моргнул. — Мне стыдно, что ты мой отец.
— Мне тоже, — неожиданно ответил Владимир.
Сын замер, будто споткнулся на ровном месте. Лицо его на мгновение опустело.
— Что?
— Мне стыдно, что я тебе отец, — повторил Владимир медленно, отчётливо. — Потому что ты видишь слишком ясно.
Он отвернулся — не от сына, а к лавке, к неподвижному телу, к полотну, под которым теперь было всё прошлое, вся его жизнь, сведённая к молчанию.
— Но есть одно, чего ты не понимаешь.
— Что? — выдохнул Братислав, почти шёпотом.
— То, что я буду делать дальше, — сказал Владимир. — Это не ради неё. Она уже… — он глухо хмыкнул, словно подавился словом, — ей уже всё равно. Это ради меня.
— Конечно, — зло бросил сын. — Всё как всегда.
— И ради тебя, — добавил Владимир, не оборачиваясь. — Чтобы ты видел, чем всё заканчивается.
Он медленно направился к двери, и шаги его звучали глухо, будто в комнате стало ещё теснее, чем прежде.
— Ты куда? — резко спросил Братислав.
— В зал, — ответил Владимир. — Приказ отдавать.
— Какой ещё…
— Сам увидишь, — бросил он, уже открывая дверь. — И не отходи далеко.
Тронный зал гудел, как растревоженный улей, полон был тихих, тревожных голосов, невидимых движений — каждая тень, казалось, шептала что-то своё, недосказанное, взвешенное. По длинным, потемневшим от времени стенам дрожали отблески коптящих свечей: дым висел под сводами сизым туманом, тяжёлый, тягучий, как вечерняя тоска. Возле передних лав выстроились священники, облачённые в рясы, некогда роскошные, а теперь истёртые, по краям поблёскивающие потускневшим золотом; лица их были сухими, усталыми, почти безразличными — и только глаза тревожно следили за происходящим. Ещё дальше, прижавшись к стене, двое дряхлых старцев-жрецов стояли, почти сливаясь с жёлтоватыми пятнами известки на каменной кладке; их одежды, некогда белоснежные, давно утратили прежнюю чистоту, стали похожи на выцветшие саваны. Их имён уже никто не звал при людях, но нынче, по княжескому велению, велели быть всем — никого не забыть.
