Эта мысль срезала всё остальное, заставила грудь стянуться холодом.
Он не ощущал триумфа — ни ликования, ни гордости, ни силы. Не было чувства Божьего присутствия, как ждали и обещали. Не было чувства Руси — той самой, ради которой он жил и умирал, строил, ломал, жёг и каялся. Всё исчезло, осталась только пустота, похожая на гробницу: холод, камень, и маленькое пламя, упрямое и одинокое.
Служба закончилась, словно рухнула тяжёлая занавесь. Люди, облегчённо, шумно, толпой двинулись к выходу — кто-то спешил, кто-то задерживался, кто-то оборачивался на прощание, но никто уже не оглядывался на князя. Добрыня подошёл ближе, мягко дотронулся до плеча Владимира — жест осторожный, почти детский, как если бы хотел разбудить человека, который застрял между этим миром и чем-то, что давно ушло.
— Володя… идём?
Владимир медленно кивнул.
— Идём.
Но прежде чем уйти, он ещё раз посмотрел на лампаду — на то маленькое пламя, которое было честнее всех молитв.
Глава 107. Наследник памяти
Горница была наполнена низким, нервным гулом, будто в стенах поселился невидимый рой пчёл, который не унимается даже в темноте. Каждый шорох, каждое движение отзывалось вибрацией — серебряные кубки звякали о столы, неловко дрожали в руках бояр, иногда звенели, если кто-то слишком резко поднял чашу или поставил её обратно. На длинных столах толпились блюда, но никто не спешил есть — перешёптывались, заглядывали друг другу в глаза, ловили чужие слова, выискивали в них то, что не было сказано вслух. Епископы переглядывались, брови их были сведены, глаза бегали из угла в угол — напряжённость была не меньшей, чем на поле боя. Дружинники стояли вдоль стен, по стойке, но взгляд у каждого был внимательный, цепкий, будто все ждали сигнала, после которого праздник станет бурей.
Братислав стоял рядом с отцом, вытянувшись до предела — прямой, крепкий, с выражением не столько уважения, сколько настороженного ожидания. Плечи напряжены, губы сжаты, руки то скрещиваются на груди, то нервно скользят по плащу. Плащ у него был тёмный, без ни одной вышивки, без золотой окантовки — видно, что выбирал нарочно, чтобы не выделяться, чтобы не дать повода для пересудов, не вызвать зависть или усмешку.
Но шёпотки всё равно ползли по залу — невидимые змеи, шуршащие по углам, под столами, между кубками. Кто-то кивал, делая вид, что не замечает, кто-то вполголоса бросал короткое слово соседу, кто-то усмехался краем губ, кто-то быстро отводил глаза, как будто только что поймал себя на недостойной мысли. Даже когда вино вспыхивало в бокалах, даже когда в залу вливались новые люди — гул не стихал, а только рос, напряжение тянулось над головами тяжёлой, невидимой пеленой.
— Сын смердовки…
— Это он хочет его поставить?
— Да ладно, не может же…
— Мало ему Рогнедыных?
— Говорят, этот… от той, что… пропала.
— Как пропала?
— Да кто ж знает… исчезла.
— Молчи, дурак, слышат!
Братислав сжал зубы. Руки дрожали.
— Отец… — Братислав склонился ближе, голос был тихим, почти детским, как будто он снова просил не идти в бурю, когда за окнами вой стужи. — Может… ну его? Не надо сегодня. Пусть… пусть потом…
Он оглянулся — по залу ползли те самые шёпоты, изломанные фразы, недосказанные угрозы, за столами переглядывались, кто-то прищуривался, кто-то едва заметно кивал, будто все были частью какой-то чужой игры, где ставки делали не они.
— Нет, — Владимир ответил сразу, коротко, будто стукнул кулаком по камню. Голос вышел глухой, упрямый, в нём чувствовалась усталость, за которой больше ничего не оставалось. — Сегодня.
— Они же… — Братислав нервно оглянулся, сжал кулак, будто хотел сдержать что-то внутри. — Слышишь, что несут?
— Пусть несут, — голос Владимира был даже не равнодушным, а тусклым, будто слова тонули в собственном весе.
— Но это же… — Братислав вдруг запнулся. Слова предательски не собирались, сбивались, путались, как в детстве, когда заикался от страха перед чужими криками. — Это же… я не прошу… я не рвусь, просто… не хочу, чтобы тебя… опять…
Владимир повернулся к нему медленно, взгляд был тяжёлым, выцветшим, с какой-то неразрешимой тоской на дне.
— Это моё дело, — сказал он. — И твоё.
В этих словах не было угрозы, не было укоров — только короткая, тяжёлая связь, как цепь: нельзя отказаться, нельзя отойти в сторону, нельзя сделать вид, что всё это чужое. Тишина между ними вдруг сделалась вязкой, пронзительной, а гул залы будто отдалился — остались только два голоса, две тени, две судьбы, спаянные одной ночью.
Он поднялся с места, тяжело, будто вырывался из глубокой ямы, опираясь обеими ладонями о край стола. В этом движении не было лёгкости — скорее, хруст усталых костей, усилие, которым поднимают не только себя, но и прожитые годы, все тяготы, что налипли за плечами. По столу прошла едва заметная дрожь, серебряные кубки глухо звякнули друг о друга, кто-то из бояр поспешно подхватил свой бокал, чтобы не пролить.
Голоса в зале стихли — не сразу, а постепенно, будто звук медленно убывал, затихал, сжимался, пока не остался только треск дров в очаге, да неуверенный, сдавленный кашель где-то у стены. Один из священников, молодой, с тонкими руками, перекрестился поспешно, на лице его мелькнул страх — будто сам жест мог защитить от чего-то тяжёлого, надвигающегося из глубины залы.
Владимир выпрямился, взгляд его стал тяжёлым, цепким. Он медленно, не торопясь, повёл глазами по всей горнице — взгляд скользил по рядам бояр, останавливался на каждом лице чуть дольше, чем было нужно. Будто запоминал всех, ловил нюансы: кто отвёл глаза первым, кто встретил его взгляд упрямо, кто попытался спрятаться за чужими плечами. В этом рассматривании было что-то от прощания и что-то от проверки — кого он может считать своим, кто устоит, кто дрогнет первым. Свет от лампад плясал по его лицу, делая черты особенно резкими, и в этот миг казалось, что не он стоит здесь — а сама память, судящая, требующая, ожидающая чего-то большего, чем обычный пир.
— Ну? — голос Владимира прозвучал громко, хрипловато, отдался в потолке и под сводами, словно брошенный в тёмную воду камень. — Чего ждёте?
Несколько бояр вздрогнули — у кого-то задёргалась щека, кто-то крепче вцепился в рукав плаща, двое обменялись быстрыми взглядами, будто искали в чужом лице ответ, которого не могли найти в себе. Один из старших, с густой сединой в бороде, поднялся, низко поклонился:
— Господин… мы… ждали твоего слова.
— Слова вам подай, — Владимир усмехнулся, горько, почти с ненавистью к самому себе. — Уже двадцать лет подаёте. Всё мало.
В зале повисла напряжённая пауза, как перед грозой. Кто-то зашевелился, кто-то опустил глаза, епископ, высокий и осторожный, попытался вмешаться:
— Княже… сегодня ведь день важный. Мы собрались…
— Я знаю, зачем вы собрались, — перебил Владимир, не повышая голоса, но в каждом слове звенела сталь. — И не вам мне напоминать.
Он сделал шаг вперёд, прямо к середине залы. Свет от колеблющихся лампад ложился на его лицо неровно — тени от морщин углубились, глаза сделались темнее, глубже. В этом свете Владимир казался старше, неуязвимее, и вместе с тем — уязвимым, как человек, который вышел к своим судьями, не к подданным.
В зале стало слышно только дыхание, чуть слышный скрип сапог и треск пламени. Владимир замер, подбирая в себе ту силу, что нужна, чтобы сказать главное.
— Сегодня я объявлю, кто сядет на стол после меня.
Слова повисли в воздухе, а по залу сразу прошёл тяжёлый гул, как порыв ветра по сухой, выжженной траве. Бояре переглядывались, кто-то вскочил на месте, серебро на столах дрожало, дыхание людей стало чаще и короче. Слова будто толкнули всех сразу — каждый в этот миг услышал не только князя, но и собственный страх, и жадную, обжигающую надежду.
В глубине зала кто-то выдохнул — шёпотом, с облегчением или с отчаянием, разобрать было трудно:
— Теперь… всё.
